Он медленно повернулся к ней, в его взгляде было столько холодной решимости, что воздух между ними стал тяжёлым.
— Похоже, вы забыли, что я её муж, — каждое слово звучало как холодный удар. — И мне плевать, от кого эти цветы. Мне не нравится, когда чужие мужчины пытаются привлечь внимание моей жены.
Он на мгновение задержал взгляд на ней, чуть прищурив глаза, и тихо, с едва уловимой насмешкой, добавил:
— Всего хорошего… мама.
Развернулся и вышел, оставив после себя ощущение непрошибаемого, мрачного контроля — и страх, который теперь витал в доме.
***
Элисон лежала в своей комнате, словно в тесной камере, где стены были сотканы из тёмных теней и неумолимого стука собственного сердца. Одеяло обвивало её, как уставший страж, пытающийся защитить от бурь, бушующих внутри, но дрожь не отпускала её тело. Каждое дыхание было неровным, а в горле стоял тяжёлый ком, не позволяя вдохнуть глубоко.
Телефон, лежавший рядом, внезапно дрогнул, разрывая вязкую тишину. Элисон нехотя потянулась, пальцы слегка дрожали, и, разблокировав экран, увидела сообщение от Джессики:
«Твоя мама сказала, что ты дома. Я приеду сегодня вечером. Соскучилась очень».
Эти слова были как маленький тёплый луч сквозь серое, глухое небо её мыслей. Но утешение оказалось слишком хрупким, чтобы разогнать ту тяжесть, что давила изнутри. Она погасила экран, будто отрезая себя от внешнего мира, и, бросив телефон на кровать, снова нырнула под одеяло, желая исчезнуть в его мягкой темноте, позволить ей поглотить всю боль и страх.
Снаружи, за стенами, вдруг донёсся глухой хлопок дверцы машины и низкий, раздражённый рев двигателя. Сердце Элисон дернулось. Она знала этот звук — Уилл уезжал. Она затаила дыхание, прислушиваясь, пока гул не начал удаляться и, наконец, не растворился в зимнем воздухе.
Только тогда дверь тихо скрипнула, и в комнату вошла мама.
Саманта выглядела так, будто несла на плечах весь груз этого дня. Щёки чуть впали, взгляд потемнел, а в движениях читалась усталость. Она неловко сняла пальто, даже не потрудившись повесить его — ткань мягко упала на пол. Подойдя к кровати, она присела на край и осторожно провела ладонью по волосам дочери, как когда-то в детстве, когда успокаивала её после ночных кошмаров.
— Уилл... — начала она, и в голосе дрожала сдерживаемая злость, вперемешку с болью. — Он вёл себя как сумасшедший. Оставил тебе вещи и сказал, что это всё, что ты имеешь право носить на людях. А цветы… — Саманта на миг замялась, сжав губы. — Его люди забрали их и выбросили. Он ещё сказал, что не даст тебе развода просто так.
Слова матери ударили в грудь, как холодная волна. Элисон знала, что Уилл не отступит, но слышать это от другого человека было тяжелее, чем признавать самой себе. Губы изогнулись в горькой усмешке, и эта усмешка была полна одновременно отчаяния и тихой злости.
— Я всё равно разведусь, — тихо, но твёрдо произнесла она, чувствуя, как слёзы снова предательски подступают к глазам. — Папа поможет найти хорошего адвоката.
Саманта кивнула, в её взгляде мелькнуло что-то вроде решимости, но глаза оставались полными печали. Она наклонилась, бережно убирая с лица дочери влажные пряди, и подушечками пальцев стёрла слёзы, как стирают росу с холодного стекла.
— Иди ко мне, — сказала она, распахнув руки.
Элисон словно рухнула в эти объятия, как человек, выбравшийся из ледяной воды на берег. Слёзы потекли свободно, уже не сдерживаемые, и каждая капля была солью её горечи. Мама прижимала её крепко, укачивая тихими, почти шёпотом произнесёнными словами поддержки.
В этот момент комната перестала быть темницей. Материнские объятия стали тихой гаванью среди бушующего океана, а тепло её рук — единственным светом в мире, который казался слишком тёмным и безжалостным.
***
В тёмном офисе стояла полумгла, в которой мягкий свет настольной лампы выхватывал из тени лишь фрагменты обстановки — гладкую поверхность дубового стола, отблеск на бокале с янтарной жидкостью, блеск хромированных деталей кресла. Здесь царила тишина, густая и тяжёлая, как воздух перед грозой.
Двое мужчин находились друг напротив друга. Один, в безупречно сшитом чёрном костюме, сидел в глубоком кожаном кресле, словно на троне, медленно покачивая в руке бокал с виски. Его движения были размеренными, почти ленивыми, но за этой внешней неторопливостью чувствовалась скрытая пружина власти.
Второй стоял, выпрямившись, но с едва заметным напряжением в плечах. Его одежда была скромнее, а в руках он сжимал тонкую папку, словно это могло служить ему щитом. Он говорил осторожно, подбирая каждое слово так, будто от этого зависела не только его работа, но и кое-что больше.