— Мне всё равно, — улыбнулся он, но в этой улыбке было больше настойчивости, чем лёгкости. — Пойдем. Я не оставлю тебя одну, не в таком состоянии.
Он снова взял её за руку — мягко, но решительно. И когда его пальцы сомкнулись на её ладони, Элисон почувствовала, как остатки сомнений растворяются в тепле этого прикосновения. Она не знала, что ждёт её завтра, но сейчас — сейчас она могла позволить себе быть просто девушкой, которую кто-то хочет защитить.
***
Оставшись один в доме, Ник чувствовал, как тишина становится не просто звуком, а весом — давящей, удушающей. Комната, залитая мягким светом из окна, вдруг показалась ему чужой и пустой, как будто стены отстранились, отказываясь быть убежищем. Всё вокруг было на своих местах — книги, чашка с недопитым кофе, аккуратно заправленный диван — и в то же время всё было не так. Он шагал взад-вперёд, словно мог стереть тревогу своими движениями, но с каждым кругом становилось только хуже.
Мысли рвались одна за другой, перекрикиваясь в голове, как испуганные голоса на тонущем корабле. Он снова взял телефон. Пальцы дрожали, когда он вводил номер. Гудки. Один. Второй. И снова — ничего. Либо молчание, либо вежливый, бездушный отказ. Словно мир перестал слышать его в тот момент, когда он нуждался в нём больше всего. Каждый неудачный звонок был как пощёчина, как холодный плевок в лицо, как напоминание: ты никому не нужен, никто не придёт на помощь.
В груди зашевелился страх. Он был липким, глухим и выматывающим, как болезнь. Ник сжал ладони, стараясь унять дрожь. Он опустился на край дивана и взглянул на маленький прямоугольник картона в своей руке. Визитка. Она была слегка помята, с уголками, загнутыми от того, как он крутил её между пальцами последние полчаса. Белый фон, сдержанный логотип, имя, выбитое глухо и уверенно. Его рука сжалась сильнее, будто в этом кусочке бумаги была спрятана последняя надежда, последняя грань, за которой — пустота.
Он вспомнил Уилла. Его голос, спокойный и ровный, в котором никогда не было сомнений. Его ледяные глаза, в которых читалась не угроза, а неизбежность. Всё, что говорил он, сбывалось. Уилл не бросал слов на ветер — и Ник знал: если он сказал, что с сестрой что-то может случиться, если Ник не выполнит то, что он требует, — значит, это не шантаж. Это предупреждение. Холодное, расчётливое. Без права на отказ.
Он закрыл глаза и на мгновение позволил себе слабость. Только миг — и больше нельзя. Затем снова посмотрел на экран iPhone, на который за последние часы он смотрел десятки раз, каждый раз надеясь, что что-то изменится.
Нет. Не изменилось.
Ник выдохнул, коротко, резко. Как перед прыжком. Его палец скользнул по экрану, набрал номер. Он знал, куда звонит. Знал, что именно делает. Но другого выхода не было. И когда он нажал кнопку вызова, сердце сжалось так сильно, будто готово было остановиться.
Он не знал, что произойдёт дальше. Но знал: он только что сделал первый шаг в темноту.
Когда Элисон вернулась домой, её шаги замедлились уже в прихожей. Не было ни звуков кухни, ни ароматов ужина — и ни маминых шагов, обычно таких чётких и уверенных. В доме царила странная, непривычная тишина, и она словно сразу обволокла её, как плотный туман. Сердце сжалось — мать, вероятно, задержалась на работе, но это осознание почему-то не принесло облегчения.
Глаза скользнули по знакомым предметам: кресло, подушка, плед, но всё казалось чужим, будто жизнь на время выехала из этих стен. Только один штрих выдал чьё-то присутствие — пара старых кроссовок, брошенных посреди комнаты. Кроссовки Ника.
Она замерла. Он дома. Но почему так тихо?
Внутри всё напряглось — неясное предчувствие, словно тонкая заноза, застряло где-то под кожей. Она прошла через зал, почти неслышно, как будто боялась спугнуть что-то хрупкое, висящее в воздухе. Подошла к двери его комнаты и постучала.
— Ник? — её голос прозвучал тихо, почти с тревогой.
— Ммм, — донеслось в ответ, глухо, едва различимо.
Она приоткрыла дверь.
Комната погрузилась в полумрак. Жалюзи были опущены, и только полоски вечернего света пересекали стены. Ник лежал на кровати, не шевелясь, уставившись в потолок. Его лицо было бледным, взгляд — пустым, словно он смотрел не на потолок, а сквозь него, куда-то далеко, туда, где она не могла его достать. Ни в одном его движении не было жизни — будто тело просто существовало, но душа уже ушла.
Элисон сделала шаг вперёд, тревога набатом отдавалась в груди.
— Ты заболел? — она подошла ближе, коснулась его лба. Он не был горячим, но и не тёплым. Его кожа казалась будто бы отрешённой, как сама его суть.