— Да… Меня прислал мой брат. Мне нужно передать один документ. Это важно. Не могли бы вы… попросить кого-нибудь выйти и забрать его? — её голос прозвучал тише, чем она рассчитывала, и слегка дрогнул. Слова споткнулись о напряжённую атмосферу, повиснув в воздухе, как капли дождя в штиле.
Молодой человек не ответил сразу. Он только бросил короткий взгляд на другого охранника, стоящего чуть в стороне, словно молчаливо передавая ему приказ. В этот момент Элисон почувствовала, будто мир вокруг застыл: ветер перестал колыхать ветви елей, а далекий гул города остался где-то за границей этого параллельного мира.
И всё-таки в этой тишине произошёл поворот. Оба охранника молча отступили, точно по сценарию, уступая ей путь, будто решено было за неё.
— Хозяин просил вас пройти в дом, — произнёс тот же парень, но теперь его голос стал ещё более холодным, почти механическим. Слова звучали как не предложение, а как неотменимый факт.
Элисон не двинулась с места. Она чувствовала, как внутри нарастает напряжение — словно хрупкая чашка внутри неё дрожит, вот-вот треснет. Её взгляд снова скользнул по аккуратно выложенной каменной дорожке, ведущей вглубь поместья. Всё было слишком аккуратным, слишком идеальным — как картинка в глянцевом журнале, где каждый листок лежит на нужном месте, но ты знаешь: стоит только шагнуть внутрь — и иллюзия может исчезнуть.
— Мне… мне и здесь вполне комфортно, — выдала она, пытаясь натянуть лёгкую улыбку, но та вышла кривой и неестественной. Голос предательски дрогнул, выдавая тревогу, которую не смогла спрятать даже её внешняя сдержанность.
Что-то здесь было не так. Эта учтивость, молчание охраны, внимательный взгляд мужчины — всё складывалось в один тревожный рисунок. «Почему они так вежливы? Почему так много внимания — ко мне?» — эта мысль не уходила, сверлила, как капля, падающая в пустую чашу.
Молодой охранник вновь нарушил молчание:
— Хозяин велел проводить вас внутрь.
Элисон почувствовала, как что-то в ней переломилось — как стекло, которое дрожало и наконец треснуло. Она поняла: если сейчас не сделает шаг, назад пути не будет вовсе. Это была не просто передача документа. Это было начало. Чего — она не знала. Но сердце уже знало: ничего обыденного за этими воротами нет.
— Ладно… я войду, — сказала она, почти шёпотом, но голос её вдруг стал чуть тверже, словно в нём проснулась решимость, которую она и сама от себя не ожидала.
Двор, раскинувшийся перед Элисон, был словно тщательно выстроенная декорация к фильму — настолько совершенен, что казался нереальным. Свет мягко лился из встроенных в землю ламп, не оставляя ни одной тени слишком густой, ни одной детали — скрытой. Всё здесь дышало утончённостью и контролем: даже ночь, казалось, подчинялась невидимому сценарию, где каждый луч, каждый порыв ветра был заранее рассчитан.
По обеим сторонам ровной дорожки, выложенной тёмно-серыми камнями с матовым блеском, высились строгие силуэты деревьев. Их высокие, прямые стволы были как колонны в храме молчания, а тяжёлые ветви, украшенные серебристыми бликами света, шевелились в лёгком бризе, словно кивали ей навстречу. В их густой тени затаились фигуры охранников — неподвижные, почти сливавшиеся с ландшафтом, они не столько охраняли, сколько наблюдали, впитывали каждый её шаг, каждый вдох.
Сквозь идеально выстриженные кусты и геометрически выверенные аллеи скользили ароматы — не навязчивые, а благородные, будто духи редкого парфюма, растворённые в воздухе. Газон под ногами выглядел не как трава, а как шелковое покрывало, бережно расстеленное для неё одной. Он был безупречно ухожен — каждая травинка словно подчинялась одной невидимой длине, как будто следила за своим видом.
Но поистине завораживали цветочные клумбы. Это были не просто посадки — это были картины, живые полотна, в которых смешивались насыщенные пурпурные розы, прозрачные как хрусталь пионы и хрупкие, почти сказочные тюльпаны в бледно-золотистых оттенках. Свет фонарей, рассеянный сквозь стеклянные плафоны, играл на лепестках, превращая клумбы в мерцающие мозаики, где каждый цветок занимал своё строго отведённое место, словно нота в симфонии.
На границе этого великолепия вдруг появилась баскетбольная площадка — неожиданная, почти чужая деталь в этом королевском пейзаже. Но и она выглядела как инсталляция из выставки современного искусства: идеальный асфальт, гладкий и чистый, чёткие линии разметки, белоснежные кольца с новыми сетками. Не было видно ни следов от мячей, ни пыли — ничего, что выдало бы её частое использование. Эта площадка, словно музейный экспонат, хранила в себе какое-то молчаливое воспоминание о прошлом, забытом, но по-прежнему чтимом.