Он брал её по несколько раз в день — жадно, с той самой одержимостью, которая не знала ни усталости, ни меры. Иногда это было быстро, словно внезапный порыв ветра, сметающий всё на своём пути, иногда — медленно и томительно, когда каждый его выдох, каждое движение доводили её до сладкой агонии.
Элисон ловила себя на том, что ждёт этих мгновений, что её тело и сердце откликаются на него всё сильнее. С ним она чувствовала себя не просто желанной, а нужной. И, как бы ни пыталась отрицать, она уже знала — влюбляется.
Иногда она думала о том, как глупо когда-то хотела, чтобы он не приехал. Теперь же его присутствие делало этот отдых живым, наполненным, и, лёжа рядом с ним, она ловила себя на мысли, что не хочет, чтобы это заканчивалось.
Казалось, ничто не могло нарушить это хрупкое, но полное тепла счастье.
Но будущее уже готовило для них испытания, о которых ни он, ни она пока не подозревали…
***
Несколько месяцев спустя, дом Уилла встретил Элисон мягким светом и тишиной, которые она так полюбила после шумного Бостона и ослепительных Мальдив. Казалось, солнечные лучи задерживались в каждом углу, а стены хранили тепло их последней поездки. С тех пор Уилл изменился — стал мягче, внимательнее, словно в его поступках появилась новая глубина. Он открывал перед ней двери, как будто это было частью какого-то негласного ритуала, и каждый раз, когда его ладонь касалась её спины, в этом было больше заботы, чем привычного властного контроля.
Секретный поклонник, о котором они когда-то спорили и строили догадки, исчез так же внезапно, как и появился. Ни странных сообщений, ни намёков. И, как ни странно, Элисон была почти уверена — их поездка на Мальдивы имела к этому прямое отношение. Правда, разгадка так и осталась в тени, словно спрятанная под толщей воды, до которой они пока не смогли добраться.
Мысль о примирении Уилла с матерью всё ещё жила в ней. Но подходящего момента так и не представилось — словно сама судьба держала их на расстоянии, откладывая эту встречу на потом.
Последние месяцы прошли в разлуке. Уилл почти всё время проводил в Нью-Йорке, погружённый в проекты и деловые встречи, а она — в тишине большого дома, считая недели до родов. Он звонил каждый день, иногда — несколько раз, и его голос, глухой от усталости, всегда звучал с той же твёрдой уверенностью: «Я рядом, даже если нас разделяют мили».
Но ночи без него были длинными. Беременность делала каждое движение чуть более утомительным, каждая попытка устроиться на кровати становилась маленькой борьбой — живот мешал спать на животе, спина ныла, а лень порой брала верх над любыми планами. Иногда она находила в себе силы смеяться над этим, иногда — прятала лицо в подушку, чтобы не поддаться нарастающему страху перед родами.
Сегодня было иначе — сегодня он должен был вернуться. Это ожидание согревало её с самого утра. Она уже представляла, как услышит его шаги в холле, как он привычно поцелует её в висок, прежде чем сказать хоть слово.
Когда раздался звонок в дверь, она почти побежала, несмотря на тяжесть в теле. Сердце радостно подпрыгнуло — он. Но, распахнув дверь, Элисон застыла. На пороге стояла не его высокая фигура, а изящная пожилая женщина с прямой осанкой — бабушка Уилла. Рядом, как будто нарочно, с той самой холодной улыбкой на губах — Лилиан.
Элисон невольно напряглась. Её не было в жизни эти месяцы, и она почти успела поверить, что так будет всегда. Но, похоже, любая передышка когда-нибудь заканчивается. Лилиан смотрела на неё всё с тем же высокомерием, будто оценивая и находя недостатки в каждом жесте.
Тишина между ними повисла тяжёлой паузой, и Элисон почувствовала, что спокойный день только что превратился во что-то совершенно другое.
— Здравствуйте, бабушка. Добро пожаловать, — произнесла Элисон, стараясь вложить в голос уважение, хоть внутри всё холодело от предчувствия. Она надеялась, что хоть теперь, увидев её беременной, сердце старухи дрогнет.
Но взгляд пожилой женщины скользнул вниз, на её округлившийся живот, и задержался там с такой откровенной неприязнью, что Элисон едва удержала дыхание. В уголках губ старухи что-то дёрнулось, и через секунду в её глазах вспыхнуло резкое, почти ненавистное выражение.
— Не называй меня так! — резко бросила она, и голос её, сухой и ломкий, разрезал тишину, будто тонкое стекло. — Я тебе не бабушка.
Слова, острые, как лезвие, ударили в самое сердце. Элисон сжала губы, проглотив горечь, и лишь чуть сильнее выпрямилась, не желая показывать, что эти слова задели её до боли.