— Элисон… что случилось? — осторожно произнесла она, но дочь не дала ей договорить.
— Я ненавижу их! Всех! Всю эту чёртову семью Хадсон! — крик сорвался с её губ, как удар грома. Голос дрожал, то срываясь в хрип, то набирая силу. — Я проклинаю день, когда встретила Уилла!
Она резко прошла мимо матери, словно боялась, что та попытается её остановить, и влетела в гостиную. Ник, сидевший на диване с ноутбуком, поднял голову — и в его взгляде мелькнуло испуг. Он никогда не видел сестру в таком состоянии.
— Элисон, успокойся… — начала Саманта, подойдя ближе, но та лишь развернулась, отбросив руки матери.
— Не прикасайся ко мне! — в её голосе звучала паника, смешанная с гневом. — Я уеду! Ты слышишь? Я уеду к Джессике в Лос-Анджелес и больше никогда не вернусь в этот проклятый Бостон!
Её руки дрожали, дыхание сбивалось, словно каждое слово давалось с трудом. В висках стучала кровь, а по лицу стекали слёзы — горячие, как раскалённый металл.
— Доченька, ради Бога, перестань! — Саманта говорила мягко, но в её голосе звучала отчаянная мольба. Она обняла Элисон за плечи, но та вырывалась, будто от ожога. — Ты навредишь себе… и ребёнку.
— Мне всё равно! — сорвалось с её губ, но голос дрогнул, выдавая, что это не правда. — Я устала! Я ненавижу его, понимаешь?! Ненавижу!
И тут резкая, пронизывающая боль полоснула по низу живота. Элисон вскрикнула и, схватившись за подлокотник дивана, согнулась пополам. Лицо побледнело, дыхание стало тяжёлым. На внутренней стороне бедра она ощутила влажность и в ужасе посмотрела вниз — на пальцах осталась аловатая тень.
— Господи, Элисон… — голос матери сорвался. — Ник! Звони в скорую! Быстро!
Ник уже стоял, отбрасывая ноутбук на диван, а его руки дрожали, когда он хватал телефон.
Элисон тяжело дышала, слёзы смешивались с криками, в голове стоял лишь гул. Она чувствовала, как всё в ней сжимается — и страх, и боль, и злость. В этот момент весь мир перестал существовать, остался только бешеный стук сердца и мысль, что, возможно, всё заканчивается.
Сирена скорой помощи уже выла где-то за окном, приближаясь с каждым ударом сердца. Элисон сидела на краю дивана, прижав руки к животу, и её крик пронзал стены, как острый нож. Боль накатывала волнами, вырывая из груди хриплые, отчаянные звуки.
— Держись, доченька, держись, — шептала Саманта, стоя рядом и судорожно гладя её по волосам, но сама едва держалась на ногах от ужаса.
Дверь распахнулась, и в дом ворвались двое медиков в ярко-жёлтых куртках. Их голоса звучали резко и командно:
— На носилки, быстро! Давление замерь!
Ник, бледный как мел, отступил в сторону, пропуская их. Элисон попыталась подняться, но очередная волна боли заставила её закричать так, что Саманта вздрогнула, а медик ускорил шаг.
— Осторожно, держите её голову! — скомандовал один, когда они перекладывали её на носилки.
Элисон чувствовала, как ремни фиксируют её тело, но ничего не могла сделать — каждый толчок в животе отдавался в спине, в груди, в голове.
— Мам! — сорвалось с её губ, и этот крик был смесью страха и боли, от которой дрожали стены.
— Я рядом, слышишь? Я еду за тобой, — пообещала Саманта, пытаясь поймать её взгляд, но Элисон уже задыхалась от очередного спазма.
Дверь скорой захлопнулась, внутри загудел мотор. Медик подсоединил датчики, кто-то сказал: «Состояние нестабильное, дави на газ!» — и машина рванула с места.
За окном мигали уличные огни, а внутри, среди резкого запаха антисептика, звучал только её сбивчивый, пронзительный крик, и треск рации, где кто-то уточнял:
— Приёмное, готовьтесь. Срочный случай. Беременная, кровотечение.
Эти слова эхом отдались в голове Элисон, и она, зажмурившись, сжала зубы, стараясь не потерять сознание, но в груди разгорался один-единственный страх — что, возможно, всё кончено.
Холодный свет больничных ламп резал глаза, когда носилки с Элисон вкатили в приёмное отделение. Воздух здесь был пропитан запахом антисептика и какой-то металлической горечью, от которой хотелось зажмуриться и отвернуться.
— Пульс нестабильный, давление падает! — резкий мужской голос над её головой прозвучал так громко, что пробрал до дрожи.
Элисон попыталась что-то сказать, но горло сжалось, и вместо слов вырвался глухой стон. Её руки инстинктивно прижались к животу, туда, где боль жгла огнём, расползаясь по всему телу.
— Срочно в смотровую! — скомандовал врач. — Подготовьте окситоцин и катетер!
Она чувствовала, как кто-то разрывает ткань её одежды, как холод металла касается кожи, а игла входит в вену. Над ней мелькали лица — серьёзные, сосредоточенные, без тени улыбки.