— Да, — выдохнула она сквозь сжатое горло. — И ты не стоишь даже копейки из того, что на меня потратил.
В его глазах вспыхнула ярость.
— Тогда слушай внимательно, шлюха, — его голос стал низким и почти интимным, от чего по спине пробежал холодок. — Всё это время мне нужно было только твоё тело. Я брал тебя, когда хотел, как хотел, и ты была для меня просто дыркой, которую можно заткнуть, чтобы снять напряжение. Любая другая была бы горячее, податливее, стонала бы, а не лежала, как мёртвое дерево.
Она сжала зубы, но его слова прожигали её насквозь.
— Даже ребёнок… — он усмехнулся хищно, с мерзкой ноткой. — Ты не смогла его сохранить. И знаешь что? Возможно, это к лучшему. Я не хочу, чтобы такая, как ты, растила моего сына.
Он прижал её сильнее, нависая, словно готов был сломать.
— Я сам подам на развод, Элисон, но запомни — ты никогда не сможешь стереть меня из своей жизни. И когда ты останешься одна, без гроша и без имени, я первый, кто будет смотреть, как ты падаешь на дно.
После его последних слов — «Ненавижу тебя, дрянь» — дверь с глухим треском захлопнулась, будто отрезав её от остатка мира. Тяжёлое эхо этого звука прокатилось по палате и стихло, оставив после себя лишь гнетущую тишину.
Элисон стояла, не в силах пошевелиться, пока напряжение в ногах не сломалось. Она медленно осела вниз, спиной соскользнув по холодной стене, пока не оказалась на полу. Пальцы, сжатые в кулаки, дрожали, ногти впивались в ладони, но даже эта боль не могла заглушить то, что разрывалось внутри.
Слёзы вырвались внезапно — горячие, солёные, беспощадные. Они стекали по щекам, падали на колени, оставляя влажные пятна на больничной пижаме. Каждый всхлип резал горло, и казалось, что с каждым вдохом из груди уходит ещё один осколок её сердца. Всё, о чём она мечтала — тихие вечера с ним, колыбельная для их ребёнка, утро, когда она впервые возьмёт сына на руки — всё было уничтожено в один миг, выжжено его холодом и жестокими словами.
Она закрыла лицо ладонями, но это не помогало — перед глазами всё равно вставал он. Его сжатые кулаки. Его ледяной взгляд. Его голос, в котором не осталось ничего, кроме ненависти. И теперь она понимала — между ними не осталось даже руин. Всё, что они строили, было ложью.
Но вместе с этим осознанием рождалась и новая, опасная сила. Там, где ещё секунду назад была только боль, пробивался стержень. Ей нужно было это сказать. Нужно было вырвать из себя всю эту гниль, чтобы освободиться.
Да, впереди будет пустота. Будут тяжёлые дни, бессонные ночи и внезапные воспоминания, от которых будет перехватывать дыхание. Но она знала: впереди есть жизнь, в которой он не сможет дотянуться до неё. И там, за пределами этой палаты, за пределами его власти, её ждёт свобода.
Она вытерла слёзы тыльной стороной ладони, медленно поднялась, будто собирая себя заново. Её губы дрогнули, но теперь на них появилась едва заметная тень улыбки — не от радости, а от тихой решимости. Это конец. И пусть он думает, что победил — на самом деле, она только начинает жить.
***
Весенний Бостон спал, утопая в туманном свете уличных фонарей, когда Уилл, шатаясь, переступил порог особняка. Его ботинки глухо стучали по мраморному полу, отдаваясь в тишине так, будто каждый шаг был выстрелом. Алкоголь жёг кровь, но не притуплял ярости — наоборот, усиливал её, раздувая до предела.
В спальне, где когда-то витал запах её духов и звучал её смех, теперь царила ледяная пустота. Уилл шагнул внутрь и, словно срывая с себя последние остатки самообладания, ударил по прикроватной тумбе — ваза разлетелась, брызнув осколками по ковру. Он срывал со стола книги, переворачивал стулья, стаскивал с кровати подушки и покрывала, будто желая стереть каждый след её присутствия.
Каждый раз, когда в голове вспыхивали её слова — «Я была с тобой из-за страха и денег», — в груди вспыхивал новый взрыв. Он слышал их снова и снова, как удар плетью по коже. Она вычеркивала всё, что между ними было. Выбрасывала его из своей жизни так же легко, как он сейчас швырял на пол дорогую лампу.
Он винил её за всё. За разрыв. За то, что лишила его будущего. За смерть их ребёнка. И за то, что теперь в его руках — пустота.
— Чёртова лгунья… — прорычал он сквозь стиснутые зубы. — Чёртова… сука.
Его кулаки гудели от боли, но он бил снова и снова, пока дыхание не стало рваным. Весенний ветер, пробравшийся в комнату через распахнутое окно, пахнул сыростью и свежестью улиц — и это только сильнее бесило. Мир за стенами особняка оживал, а внутри него всё рушилось.
В порыве, чтобы заглушить этот яд, он сорвал с телефона вызов, приказав одной из девушек прислуги подняться к нему. Он не видел в ней лица — лишь смутный силуэт, который на мгновение мог заменить ту, что теперь была для него как яд. Он врал себе, когда говорил, что Элисон была холодна в постели. Она была слишком хороша, слишком реальна, и именно это рвало его изнутри.