— Воды, если можно, — сказала она тихо, почти на выдохе, словно и сам воздух здесь требовал от неё быть тише.
Девушка кивнула и скрылась за тонкой дверью, оставляя после себя лёгкий аромат жасмина и чистоты. Элисон осталась одна, и в этой тишине её мысли начали рождать целые картины. В этих стенах легко было потерять ощущение времени. Она представила, как идёт по этим залам босиком, в длинном шёлковом халате, с бокалом вина в руке… как музыка льётся из колонок, спрятанных в потолке, а тени камина играют на её лице. Как она — хозяйка этого дома. И всё это принадлежит ей.
Но воображение оборвалось острым уколом реальности. Этот дом, эта роскошь — они чужие. Её присутствие здесь — случайность. Или, может быть, испытание.
Когда девушка вернулась, неся на серебряном подносе стакан воды, Элисон заметила: у неё дрожат пальцы. Совсем чуть-чуть, почти незаметно. Но достаточно, чтобы уловить тонкую нить напряжения, тянущуюся где-то в воздухе.
— Спасибо, — сказала она, стараясь улыбнуться. Вода в стакане была прозрачной, как и атмосфера, в которой каждый взгляд, каждый жест — будто имел скрытое значение.
— Могу ли я чем-то ещё помочь вам, мисс? — вежливо спросила девушка, но в её глазах мелькнуло нечто. Настороженность? Усталость? Или желание сказать больше, чем позволяла её роль?
Элисон медленно покачала головой.
— Нет, всё в порядке. Просто... скажите, долго ли мне ждать?
Её голос прозвучал спокойнее, чем она себя чувствовала. В груди с каждой секундой нарастало странное волнение, как будто этот дом держал в себе что-то большее, чем просто тишину и великолепие.
— Прошу немного терпения. Хозяин вас ждал, — сдержанно ответила девушка, вновь подарив ей ту самую, почти механическую улыбку, от которой у Элисон по спине пробежал холодок.
И в тот же миг, как будто в подтверждение её тревоги, в кармане завибрировал телефон. Элисон вздрогнула, выныривая из своих раздумий, и, взяв в руки аппарат, почувствовала, как её сердце забилось быстрее. Всё внутри подсказывало — что-то идёт не так. Или ещё только начинается.
Экран телефона вспыхнул, и, словно обжигающий свет пробил густую атмосферу напряжения, на нём появилось сообщение от Ника.
Ник: Эли, прости меня, пожалуйста? Ты в порядке? Скажи, что всё хорошо?
Элисон застыла. Её пальцы, едва касаясь стекла, дрожали. Она перечитала текст снова… и снова. Бессмысленные слова на экране вдруг начали казаться зловещими. Она не понимала — за что просить прощения? Что случилось? Или, что ещё хуже, что должно было случиться?
В животе сковал резкий холод, как будто внутрь попала капля льда. Мысли начали метаться. Что она упустила? Что Ник знает, а она — нет? Её рука дрогнула, и тонкий хрустальный стакан, стоявший на краю столика, опрокинулся. Вода разлилась, мгновенно впитавшись в ткань подставки, будто символ её сбитого с толку разума. Внутри что-то щёлкнуло — тревожный инстинкт, будто в груди включили сигнал тревоги.
Она схватила телефон и, с трудом попадая по клавишам, написала ответ:
Элисон: О чём ты? За что ты просишь прощения? Что происходит?
Ответ пришёл почти сразу — но с каждым словом мир вокруг неё начал трещать по швам.
Ник: Ты его ещё не встретила? Уходи оттуда скорее! Я всё объясню, когда будешь дома.
Словно по венам побежал ледяной ток. У неё перехватило дыхание. Ник никогда не писал так. Его слова, короткие, сдержанные — они были похожи на крик, застрявший между строк. Страх, прорвавшийся сквозь экран. Он знал что-то. Он боялся. За неё.
И в тот момент Элисон поняла: оставаться здесь — значит подвергаться опасности, о которой она не имела ни малейшего представления.
— Мисс, вы уже уходите? Но… — донёсся за спиной голос девушки-служанки, тонкий, как нить, которая могла порваться в любой момент.
Элисон развернулась. Её лицо побледнело, а глаза горели тревогой.
— Прошу вернуть мою куртку, — произнесла она глухо, почти шёпотом, но в этом шёпоте прозвучало неоспоримое.
Девушка не задала больше ни одного вопроса. Только молча исчезла в одной из комнат и уже через несколько секунд вернулась с курткой. Элисон вырвала её из рук, даже не надев — просто сжала в пальцах, как спасательный круг, и направилась к двери.
Шаги эхом отдавались в мраморе, каждый — как отсчёт до спасения. За спиной — всё ещё шептал что-то дом, будто не хотел её отпускать. Воздух сгустился, стены казались ближе. Она почти бежала, не замечая, как плечо ударяется о дверной косяк. Не думая, не чувствуя — только одно: прочь.
Когда дверь, наконец, захлопнулась за ней, мир не стал спокойнее. Но дыхание стало глубже. Как будто между ней и опасностью теперь стояла хоть какая-то преграда.