Элисон не успела и моргнуть, как чей-то сильный рывок вырвал её из реальности. Всё произошло в один стремительный, обезоруживающий миг. Чьи-то руки — холодные, крепкие, словно выкованные из стали, — сжали её, подхватили, и уже в следующее мгновение она оказалась на чьём-то плече, беспомощная, как тряпичная кукла. Её тело дернулось в воздухе, голос сорвался с губ в крик, который так и остался глухим среди грохота её собственного сердца.
— Пустите! — захлебнулась она от паники, её кулаки с яростью забарабанили по широкой мужской спине. — Что вы делаете?! Немедленно отпустите меня!
Её удары были отчаянными, но бессильными — словно капли дождя, стучащие по граниту. Похититель даже не вздрогнул. Он двигался уверенно, быстро, его шаги были гулкими и точными, как удары маятника, отсчитывающего её последние секунды на свободе.
Она извивалась, царапала, пиналась, но железная хватка только крепла. Чем сильнее она сопротивлялась, тем туже сжимались кольца, удерживающие её тело. Паника разрасталась лавиной, затапливая всё внутри.
— Пусти меня! — крик вырвался хрипло, надорванно, словно и голос уже начал подводить её. Но даже воздух, наполненный страхом и отчаянием, не помог: её крики утонули в холодной тишине.
Всё происходящее казалось ей каким-то бредом. Она — в роскошном особняке, её выносят, как бесчувственный предмет, — и вот, приближаются массивные, тяжёлые двери. Они распахиваются, поглощая её темнотой коридора, лестницы мелькают перед глазами, и прежде чем она осознаёт, куда её несут, она уже летит вперёд, и мягкое, широкое ложе беззвучно ловит её, как капкан в бархатной обивке.
Элисон резко села, хватая воздух. Сердце колотилось так сильно, что, казалось, готово вырваться из груди. Руки дрожали, пальцы сжимались судорожно. Она инстинктивно пригладила платье, поправила растрепавшиеся волосы, словно пытаясь хотя бы внешне сохранить достоинство, которого в этот момент внутри почти не осталось.
В самом сердце этого тёмного, завораживающего пространства, словно трон в зале мрачного замка, возвышалась кровать. Её масштаб поражал — она казалась монументальной рядом с хрупкой фигурой Элисон, будто создана не для человека, а для некой высшей сущности. Изголовье, обитое густым, почти чернильным бархатом, выглядело так, словно на нём когда-то покоился венец короля. Оно притягивало взгляд своей глубиной и загадочностью, как кулисы сцены, за которыми скрывались драмы и тайны.
На кровати лежало покрывало, струящееся шелком светло-серого цвета. Оно мерцало при свете ламп, как гладкая вода под лунным светом, и казалось, что стоит лишь дотронуться — и исчезнешь в нём без следа. Это был не просто текстиль — это была маска, вуаль, за которой пряталась её растерянность, её страх, её невозможность понять, где реальность, а где — чей-то тщательно сконструированный сон.
По обе стороны стояли лаконичные, но изысканные тумбочки из чёрного дерева — тёмные стражи, охраняющие её одиночество. На них — лампы с хромированными основаниями, излучающие тёплый, приглушённый свет, который не столько освещал, сколько вырисовывал очертания, создавая иллюзию интимного театра теней. Свет ласково скользил по поверхностям, ускользал в углы, отражался в блестящей отделке и снова замирал, будто замер в ожидании развязки.
В одном из углов, возвышаясь как немой свидетель, стоял шкаф с зеркальными створками. Они отражали не только строгость интерьера, но и лицо Элисон — испуганное, недоверчивое, будто сама она была тенью, случайно вторгшейся в чужую реальность. Отражение множилось, ломалось под углом, придавая её образу эфемерность, словно она уже стала частью этого места, растворилась в его декорациях.
Прямо напротив кровати — телевизор с тонкой рамкой, как полотно в галерее современного искусства, в котором, возможно, могла бы быть показана история её падения в этот незнакомый, пугающий мир. Он был окружён встроенной системой, чьи едва заметные линии встраивались в интерьер, добавляя ощущение тайного наблюдения, скрытой силы, контролирующей всё.
У окна, словно приглашение к отстранённому размышлению, стоял бархатный диван глубокого оттенка тёмного винограда. Его текстура манила прикосновением, но одновременно держала на расстоянии. Несколько подушек — светлых, контрастных — лежали на нём, как последние отблески надежды в этом строгом, почти готическом убранстве. Перед диваном — журнальный столик из чёрного стекла: тонкий, хрупкий, зеркальный, как сама реальность, в которую Элисон была втянута без предупреждения.
Балкон, скрытый за плотными шторами, вёл в тишину ночного двора. Там стояли два кресла с мягкими подушками, как два хранителя уединения. За ними — тьма, в которой угадывались очертания деревьев, огоньков, теней. Там царила другая тишина — не гнетущая, а бескрайняя. Возможно, если бы она шагнула туда, всё бы исчезло.