— Уилл, ты такой милый, — раздалось из глубины номера.
Элисон едва не вскрикнула, почувствовав, как ноги становятся ватными. Пальцы сжались в кулаки так сильно, что ногти впились в кожу. Щёки полыхнули от жара, а в груди поднималась ревнивая, жгучая волна. Она вдруг ясно поняла: стоит ещё миг постоять, и она просто убежит.
Собрав остатки гордости, она развернулась, цокая каблуками по мягкому ковру, и решительно направилась к выходу. Но едва дотронулась до ручки двери, за спиной раздался глубокий, слишком уверенный голос:
— Наконец-то ты пришла.
Элисон стояла к нему спиной, и её поза говорила громче любых слов. В каждой линии её тела — от сжатых плеч до напряжённых пальцев — читались отвращение и гнев. Она ненавидела этого мужчину всем сердцем, и сама мысль о том, что снова оказалась рядом с ним, вызывала в ней тошноту.
Медленно она обернулась, и её взгляд встретился с его. Уилл стоял в тёмных спортивных трико, которые слишком отчётливо подчёркивали его фигуру. Его мускулистое тело, даже в простом, почти домашнем виде, выглядело так, будто само излучало силу и уверенность. Щёки пылали от алкоголя, в глазах горели искры, а на шее отчётливо выделялись два алых следа от женской помады. Они кричали о том, что совсем недавно он был не один.
Элисон сжала челюсти, чувствуя, как в груди поднимается знакомая боль, которую она пыталась подавить все эти годы. Но на лице у неё не дрогнул ни один мускул.
— Проходи, — холодно бросил он, лёгким движением руки указывая на номер, словно это был приказ, которому невозможно перечить.
— Должно быть, ты шутишь, — её голос прозвучал резко, но слишком высокий тон выдавал напряжение. Она сдерживала себя из последних сил, потому что гнев внутри бурлил, готовый вырваться наружу.
— А о чём, по-твоему, я должен шутить? — он приподнял бровь, играя роль удивлённого, но глаза выдавали его — в них был хищный блеск.
Элисон заметила, что он пьян. Это было видно во всём — в чуть смазанной речи, в самодовольной улыбке, в ленивой тяжести его движений. И всё же за этим пьянством сквозила опасная трезвость — трезвость того, кто слишком хорошо понимает, как ранить.
— Зачем я тебе? Разве тебе мало того, что у тебя уже есть? — её слова были полны презрения, но голос дрогнул.
Он усмехнулся, и эта усмешка была как удар плетью.
— Не раздражай меня, Элисон. Хочешь — иди прими душ. И раздевайся, — сказал он, будто речь шла о чём-то обыденном.
Она замерла. Несколько секунд просто смотрела на него, не веря своим ушам.
— Что? — переспросила она, и её голос сорвался, будто она произнесла это слово криком и шёпотом одновременно.
И именно в этот момент дверь спальни открылась. Вышла девушка — та самая, которую Элисон видела в ресторане рядом с ним. На ней была его белая рубашка, болтающаяся на худеньком теле, и этот вид был куда красноречивее любых слов. Девушка шла медленно, нарочно прикусывая губу, и взглянула на Элисон с таким видом, будто уже победила в невидимой борьбе.
В горле у Элисон пересохло. Она вцепилась пальцами в свою сумку, чтобы не дрожали руки.
— Это розыгрыш, да? — произнесла она, но слова звучали так слабо, что напоминали больше мольбу, чем вопрос.
— Нет, — коротко ответил Уилл, явно раздражённый её тоном.
— Тогда объясни! Что ты хочешь от меня? — её голос сорвался, крик ударил о стены номера, но он только пожал плечами, будто это не имело значения.
— Я уже сказал. Ночь с тобой, — произнёс он и шагнул ближе.
Её глаза расширились. Она едва справлялась с тем, чтобы дышать, но всё же нашла в себе силы выдохнуть:
— Тогда что она здесь делает? — закричала Элисон, указывая на девушку. В пальцах дрожала ненависть, в глазах — презрение.
Уилл бросил на девушку быстрый взгляд. Та лишь ухмыльнулась, явно наслаждаясь этой игрой. Он снова перевёл глаза на Элисон и холодно сказал:
— То же самое, что и ты.
Её дыхание сбилось, сердце будто остановилось.
— Что? — прошептала она, не веря своим ушам. В этот миг в её душе поднималась буря — ревность, боль, унижение и та самая ненависть, которая горела в ней все эти годы.
А он смотрел на неё так, будто именно этой реакции и ждал. В его взгляде не было ни тени раскаяния, только злость и жестокое удовлетворение.
Девушка в его объятиях — та самая блондинка из ресторана — подошла ближе, лениво проведя пальцами по его щеке. Её улыбка была нарочито пошлой, в голосе сквозило презрение:
— Господи, она реально такая тупая?
Элисон сжала кулаки. Её сердце колотилось так громко, что казалось, его услышат все. Она ненавидела эту сцену: чужие руки на Уилле, чужая насмешка над ней — и он, стоящий рядом, не остановил это.