И над всем этим — аромат. Он не просто витал в воздухе — он властвовал. Его невозможно было игнорировать: он проникал в кожу, мысли, дыхание. Сначала лёгкий — освежающий, прохладный, как цитрусовый ветер после дождя. Затем, будто разгораясь в сердце комнаты, вступали ноты чёрного перца и кардамона, пряные, соблазнительные, обещающие что-то опасное. А дальше — бархат ночной розы, тонкий жасмин, тёплая, почти интимная ваниль. Это был не просто запах — это было послание. Почерк хозяина. Его дух.
Элисон сидела на краю постели, как чужестранка в зале королей, чувствуя, как её собственный мир рассыпается под ногами, оставляя только шёпот шёлка, отблеск света и дыхание чужого парфюма.
И вот, когда мир ароматов окутал её сознание, заставив забыть на миг, где она находится, хриплый, насмешливый голос разрезал тишину, как лезвие ножа:
— А вот и потерянная Золушка объявилась.
Элисон резко обернулась, словно от удара, и сердце сжалось в груди. В проёме стоял высокий силуэт. Свет не доставал до его лица, только очертания фигуры — прямая спина, широкие плечи, руки, свободно висящие вдоль тела. Он казался частью этой комнаты — таким же холодным, безжалостным, как и всё вокруг. Голос его звучал с неприятной уверенностью, в нём сквозила игра, но та игра, где одна сторона всегда проигрывает.
— Кто вы?.. Что вам нужно? — Элисон выдавила из себя слова, пытаясь удержать дрожь в голосе. Но предательская дрожь уже затаилась где-то под кожей, отражаясь в глазах и в лёгком содрогании плеч.
Он шагнул вперёд, и слабый свет лампы вырвал из темноты резкие черты его лица. И тогда она увидела его.
Мир будто застыл. Воздух стал вязким, время — тягучим. В её сознании пронеслось: Уилл Хадсон. Всё в нём было тем же — эта сдержанная, почти аристократическая осанка, холодный взгляд, будто выточенный изо льда. Но в его глазах не было прежнего огня. Теперь там плескалась тьма — глубокая, чёрная, будто в них отражалась сама бездна.
Её дыхание сбилось. Сердце забилось с такой силой, что казалось — оно сейчас разобьётся о рёбра. Его имя закричало в её голове, и вместе с ним всплыли обрывки воспоминаний — слёзы подруги, её тишина, замкнутая боль. Он был причиной. Он был тем, кто всё разрушил. И теперь он стоял здесь, перед ней.
— Ты… — она не узнала свой голос. Он был тихим, сломанным, как будто он принадлежал не ей.
— Значит, всё-таки помнишь, — произнёс он, чуть склонив голову, будто наслаждаясь этим моментом. — Я боялся, что тебе придётся напомнить.
Он медленно сделал шаг к ней, как охотник, точно знающий, что добыча не убежит. И этот шаг разбудил в ней инстинкт. Элисон, как загнанный зверь, соскользнула с кровати, пятясь к стеклянным дверям балкона. Холод стекла пронзил её спину, и она прижалась к нему, будто надеясь, что это стекло станет границей между реальностью и кошмаром.
— Почему я здесь? — выдохнула она, почти шёпотом. — Что вам от меня нужно?
— Всё не так просто, как ты думаешь, — в его голосе не было ни капли сострадания. — Но разве не интересно, зачем ты оказалась в месте, где никто тебя не ждал?
Он приближался. Не торопясь, с ленивой грацией, будто знал: у неё нет выхода. С каждым его шагом воздух становился тяжелее, словно наполнялся ртутью. Её ноги налились свинцом, руки дрожали, а в голове — хаос. Где она? Почему он? Как он узнал, где она?
— Ты боишься меня? — голос его стал почти ласковым, как шелест змеи. Усмешка едва тронула уголки его губ, но даже в этом лёгком движении таилась угроза. Он наблюдал за ней, изучал, как хищник перед броском. — Правильно делаешь.
Элисон отвела взгляд. Она не могла смотреть ему в глаза. Там, в этих глазах, было слишком много. Слишком много воспоминаний, слишком много боли. Он читал её — не взглядом, а присутствием. Он был здесь, чтобы напомнить: прошлое никуда не исчезло. Оно вернулось. И, возможно, на этот раз — навсегда.
Его шаги становились всё тише, но зловещее напряжение в воздухе нарастало, как гроза перед ударом молнии. Он остановился, и Элисон почувствовала, как будто тень сама сгустилась за её спиной.
— А в тот день ты была такой смелой… Что же случилось теперь? — голос его скользнул по комнате, как ледяная змея. Он был тихим, но в нём скрывалась такая угроза, что у Элисон задрожали пальцы. Этот голос проникал в самую глубину сознания, вытягивал страхи наружу и обнажал их, словно раны.
Он двинулся к ней — медленно, без спешки, с той пугающей уверенностью, какая бывает у хищника, знающего, что жертве некуда бежать. Свет падал так, что его лицо всё ещё оставалось частично в тени, но глаза… эти глаза горели. Не яростью — нет. Это был холодный, расчетливый огонь, от которого внутри всё сжималось. Элисон стояла, как парализованная, и только внутри, где-то под рёбрами, нарастал рваный, горячий ритм сердца, будто кто-то молотком стучал по клетке.