Словно глыба льда провалилась ей в живот. Его голос был как яд — липкий, въедливый, проникающий в каждый уголок души. Элисон вжалась в матрас, будто он мог защитить её, будто ткань под ней — последняя граница, которую нельзя пересекать.
— Я вас не знаю, — прошипела она, не узнавая собственный голос — сдавленный, полон отчаянья и гнева, — Я. Вас. Не. Знаю!
Она сжала кулаки, ногти врезались в кожу, оставляя в ладонях болезненные полумесяцы. В ней всё кипело. Страх боролся с яростью. И если тело дрожало от ужаса, то внутри неё уже разгорался другой огонь — не покорности, а сопротивления.
И всё же он засмеялся. Звук был жутким — низкий, словно рвущийся из глубин какого-то безумия. Словно сам дьявол сидел на краю кровати и забавлялся её болью. Элисон ощутила, как тьма сгущается вокруг, как стены приближаются. Но в этот момент она поняла: он может быть сильнее, быстрее, опаснее… но он никогда не заберёт у неё главное — волю. В этом хаосе она всё ещё оставалась собой.
— Давай я напомню, — его голос изменился. Прежний холод сменился мраком, вязким и тяжёлым, как гарь после пожара. Он поднялся с кровати — плавно, почти лениво, но в этом движении чувствовалась угроза, словно зверь, потянувшийся перед прыжком.
Элисон казалось, что время вдруг стало гуще, воздух тяжелее. Шорох ткани, когда он потянулся к молнии, прозвучал слишком отчётливо, почти неприлично громко — будто кто-то на полную громкость включил звук насилия. Каждый щелчок зубчиков отзывался в ней, как предчувствие чего-то неотвратимого.
— Что вы делаете? Вы спятили?! Я сказала уже — я вас не знаю! — голос сорвался на крик. Это был не столько протест, сколько отчаянная попытка остановить неизбежное.
Ответ был не словом. Это была ладонь — резкая, без предупреждения, с глухим хлопком в её щёку. Мир дернулся, как плохо закреплённая камера. Сначала был лишь звон, потом — боль, теплая и пульсирующая, как будто под кожей расплескался огонь.
— Не смей орать на меня, шлюха, — прошипел он, и в этих словах не было ни ярости, ни страсти. Только отравленная скука хищника, которому надоело играть. Это слово ударило сильнее, чем рука. Оно хрустнуло где-то внутри неё, ломая что-то важное — остатки веры, уважения, доверия к реальности.
Её грудь вздымалась от ярости. Не от страха — от мерзкого, клокочущего унижения. Глаза её потемнели, губы дрожали, но она не отводила взгляда. Волосы рассыпались по плечам, она резко отбросила их назад, будто сбрасывая с себя его власть.
— Как ты посмел? — прошипела она, голос её был низким, натянутым, как струна перед разрывом. — Посмотри на себя. Ты — ничто. Ни один нормальный человек так не говорит. Ни один человек вообще.
Щёка вновь вспыхнула от удара. Он бил её, будто хотел стереть сам факт её дерзости, её слов, её существования. Но с каждым ударом внутри неё вырастала решимость. Не страх. Не покорность. А чёрная, едкая решимость выжить — и запомнить.
Кровь капнула с её губ, но она лишь вытерла её тыльной стороной руки. Ни слезы, ни стона. Только тяжёлый, пристальный взгляд, словно она выковывала его прямо из ненависти.
— Ты ничтожество, — произнесла она холодно, отчётливо, словно отрезала ему путь назад.
— Заткнись! — зарычал он. — Шлюхам не положено говорить!
— Я буду говорить, потому что я не шлюха, — голос Элисон сорвался с губ в виде почти беззвучного, срывающегося шепота, в котором бушевала не только ярость, но и последняя отчаянная попытка вернуть себе голос, своё «я». Это был крик души, разорвавшийся в глухом мраке. Её кулаки были сжаты так сильно, что ногти уже вонзились в кожу ладоней, оставляя в них кровавые луночки, но она не чувствовала боли — только неукротимую решимость не отступить.
Он зарычал, как зверь, уставший от сопротивления жертвы:
— Хватит меня бесить!
Она даже не успела вдохнуть — его ладонь врезалась в её лицо с такой силой, что комната на миг поплыла перед глазами. Боль взорвалась у виска, жгучая, как раскалённое железо. Элисон инстинктивно отпрянула назад, ударилась спиной о деревянную спинку кровати. Но глаза её оставались сухими. Она не будет плакать. Не даст ему этой победы. Ни слезы. Ни вздоха слабости.
Он стоял над ней, тяжело дыша, как будто сам боролся с каким-то внутренним зверем, которого разбудил. Его голос стал холоднее, и от этого было только страшнее:
— Меня ещё никто не бросал после секса.
Слова повисли в воздухе, как яд. Они звучали не только как обвинение, но и как предательство. Будто она предала что-то, чего не помнит. Элисон смотрела на него широко раскрытыми глазами, пытаясь уловить хоть тень смысла в его бреде. Он говорил, будто знал её. Будто у них было прошлое. Но она его не знала. Не знала. Не знала...