Она знала: вот-вот вернётся Рэй. Вернётся Лора. И мысль о том, что они могут оказаться свидетелями этого разговора, лишала её дыхания. Она не могла позволить Уиллу увидеть сына. Её сердце стучало так громко, что казалось, его слышно на всю комнату.
— Чёртова эгоистка, — процедил Уилл, его голос прозвучал как удар грома. — Ты лишила меня пяти лет жизни с моим ребёнком. Я готов убить тебя за это, Элисон Миллер. Но я не такой жестокий, как ты. Я не позволю своему сыну остаться без матери.
Эти слова ударили её сильнее пощёчины. Элисон прикусила губу, чтобы не зарыдать вслух, но слёзы всё равно катились по щекам. В его глазах не было жалости, только холодная ярость, от которой кровь стыла в жилах.
— Ты мог всё узнать сам, — выдохнула она, и в её голосе зазвучала горечь. — Мог! Но, видимо, твоя драгоценная бабушка решила иначе. Она знала, что твой сын жив. Она знала с самого начала. И молчала.
Эти слова пронзили его. Он замер, уставившись на неё, словно не верил в то, что услышал.
— О чём ты говоришь? — нахмурился Уилл, его лицо исказилось от растерянности.
Элисон смотрела прямо в его глаза, и её голос стал твёрже, почти обвиняющим:
— Она пришла ко мне. В тот день, когда я родила. С холодным взглядом и предложением — деньги за молчание. Она сказала, что я должна исчезнуть. Что у твоего ребёнка не может быть такой матери, как я. Она решила за тебя, Уилл. Решила, что ты никогда не узнаешь правды. И ты мучился всё это время. Мучился напрасно!
Слова Элисон будто разорвали комнату на части. Уилл резко шагнул вперёд и схватил её за плечи так сильно, что она вскрикнула. Его пальцы врезались в её кожу, взгляд пылал яростью, но под этой яростью скрывалась искра чего-то ещё — страха.
— Ты врёшь! — выкрикнул он, его голос дрогнул. — Скажи, что ты врёшь!
Он тряс её, будто хотел вытрясти правду силой. Его лицо было искажено болью, злостью и растерянностью. Элисон видела: впервые за всё это время Уилл выглядел по-настоящему неуверенным.
И эта неуверенность пугала его куда больше, чем любая ложь.
Элисон резко оттолкнула его от себя, её грудь тяжело вздымалась, сердце колотилось так, что отдавало болью в висках. Она чувствовала, что ещё немного — и рухнет, но стиснула зубы. Она не могла позволить ему победить.
— Одна из причин, по которой я не хочу иметь с тобой ничего общего, — это твоё вечное недоверие, Уилл! — её голос дрожал от обиды и ярости. — Ты никогда не слушал меня, никогда не верил. То, что говорила твоя мать, было правдой. Твоя бабка угрожала мне, но тебе плевать. Ты никогда не поверишь.
Её слова летели в него как ножи. Она видела, как в его глазах вспыхнула ярость, но не остановилась — теперь было поздно молчать.
— Мне жаль, что ты веришь в ложь, — выдохнула она, и в её голосе звучала не только усталость, но и отчаяние, будто это было её последнее признание.
Элисон выпрямилась, слёзы катились по её щекам, но взгляд был твёрдым. Она больше не хотела прятаться.
— Да, Уилл, ты имеешь право злиться, но я не могу отдать тебе сына. Ты мужчина — у тебя может быть ещё десятки детей, если захочешь. А у меня есть только один. Сын должен остаться со мной!
Её голос дрогнул, но в нём горела решимость, и это только сильнее задело его. Уилл замер на секунду, как будто его ударили по лицу. Потом стиснул зубы, и в его глазах загорелось бешеное пламя.
— Что ты сказала? — его голос был низким, опасным. — Ты смеешь говорить такое мне? Напомнить тебе, что было сказано в договоре?
Элисон похолодела, но не дрогнула. Она подняла голову и почти выкрикнула:
— Нет больше никакого договора! Есть только я и мой сын!
Слово «мой» пронзило его, как кинжал. Уилл побагровел, кулаки сжались так сильно, что костяшки побелели.
— Он ещё ребёнок! Как ты появишься и скажешь: «Привет, я твой папа»?! — голос Элисон дрожал, но в нём слышалась ярость. Слова сорвались слишком громко, будто она пыталась заглушить собственный страх.
— Да! — взревел Уилл, и в его голосе прорезался хрип, полный сдерживаемой боли. — Потому что я его отец. Потому что он мой сын. И я ждал его, Элисон. Ждал больше, чем ты можешь себе представить!
Он наклонился вперёд, и она увидела, как на его руках побелели костяшки сжатых кулаков. В воздухе повисла невыносимая тяжесть — будто сама комната понимала, что сейчас здесь решается нечто большее, чем просто ссора. Элисон стояла напротив него, упрямая, готовая защищать сына до последнего вздоха. Её глаза блестели решимостью, а вместе с тем в них плескался страх — страх потерять то, что стало смыслом её жизни.