— Ты говоришь, что ждал? — она усмехнулась горько, почти истерично. — Да, ждал. Но пока я ночами вставала к ребёнку, пока я учила его ходить, пока я держала его, когда он плакал, ты трахал всё, что шевелится. В том числе Лилиан!
Слова ударили по нему, как хлыст. Уилл резко выпрямился, в его глазах мелькнула тень боли, но её тут же смыло яростью.
— Ты бросила меня! — рявкнул он, и в его голосе звучало отчаяние. — Что, по-твоему, я должен был делать?!
— Именно это! — выкрикнула Элисон. — То, что у тебя всегда получается лучше всего. Трахать других женщин!
Их голоса гремели так громко, что казалось, стены дрожат от накала. В каждом её слове слышалась обида, в каждом его — злость, доведённая до предела.
— Ты прав! Мне плевать! — выкрикнула Элисон, её голос звенел от ярости и боли. — Только не строй из себя жертву! Пока твоя бабушка знала, что её правнук жив, она ни разу не показалась, не сказала тебе правды. Зато твоя мать была с ним рядом. Все эти пять лет!
— Что? — голос Уилла дрогнул, как будто земля ушла у него из-под ног. Он смотрел на неё так, словно она только что обрушила на него мир, в котором он жил.
Элисон стиснула зубы, чувствуя, как горечь поднимается к горлу.
— Ты всё правильно услышал. Он любит её. Для него она — бабушка, настоящая. Она всегда была рядом.
Уилл будто окаменел, его взгляд стал пустым и одновременно опасным. Он пытался переварить всё сразу: ложь Элисон, предательство бабушки, и мать, которая всё это время держала на руках его сына. Мысли ударяли по нему, как штормовые волны, не оставляя ни минуты покоя.
Он стоял молча, но в его лице было что-то страшное — то ли ненависть, то ли отчаяние.
И вдруг — резкий скрежет ключа в замке. В этот миг время замерло.
Элисон рванулась к Уиллу и вцепилась в его руку. Её глаза, полные ужаса, встретились с его холодным, напряжённым взглядом.
— Прошу тебя, — прошептала она, почти теряя голос. — Дай мне время… дай мне хотя бы минуту подготовить его. Он ещё ребёнок, ты не можешь ввалиться к нему вот так.
Уилл не двинулся. Его губы изогнулись в едкой усмешке.
— Хватит спектакля, Элисон. Сколько ещё ты собираешься тянуть? Ты врала мне пять лет, думаешь, я дам тебе ещё время?
Её пальцы сжали его руку сильнее, почти болезненно. Она уже не скрывала слёз — они катились по щекам, но она не отводила взгляда.
— Умоляю… пожалуйста. Если ты ворвёшься к нему так, он испугается. Ты хочешь, чтобы первое, что он запомнил о тебе, был страх?
В его глазах мелькнула тень сомнения, но он упрямо покачал головой.
— Я имею право знать своего сына. И он имеет право знать, кто его отец.
— И узнает! — с отчаянием перебила она. — Но не сейчас, не так. Прошу тебя… ради него.
Элисон почти сорвалась на крик, её голос дрожал, как струна. Она стояла перед ним, готовая униженно просить, лишь бы уберечь своего ребёнка от этого мгновения. И Уилл видел её слабость, её настоящую боль — ту, которую она скрывала годами.
Он смотрел на неё, на её слёзы, на дрожащие губы, и впервые за долгое время внутри него возникло то странное чувство, которое он всегда пытался задавить: желание уступить. Его гнев, жёгший его изнутри, боролся с холодной решимостью, но слёзы Элисон оказались сильнее. В этих слезах не было игры или манипуляции — только чистый, животный страх за сына.
— Хорошо, — произнёс он глухо, низким голосом, словно каждое слово отрывалось от него с усилием. Ему самому было непривычно это ощущение — будто он соглашается не потому, что хочет, а потому что не может смотреть на её слёзы.
Элисон не дала ему времени передумать: она резко распахнула дверь спальни и почти втолкнула его внутрь.
Уилл огляделся. Комната была чужой, непривычной, но в ней витало то, чего в его доме давно не было — покой. Пространство было небольшим, гораздо меньше, чем он привык видеть вокруг себя. Никакой показной роскоши, только простая, почти домашняя теплота. Светлые стены с мягким оттенком крема, аккуратный плед, накинутый на кровать, несколько подушек, которые казались слишком мягкими, чтобы на них просто спать. На тумбочке — лампа с абажуром и маленькая рамка, перевёрнутая лицом к стене, словно специально скрытая от глаз постороннего.
Этот уют действовал на него странно. Он понимал, что здесь — её личный мир, в который он вторгся, и теперь он стоял среди вещей, пропитанных её запахом, её присутствием, её жизнью. Всё выглядело слишком настоящим и слишком простым. В его груди зашевелилась злость: как она могла прятать от него ребёнка и при этом жить так спокойно, в окружении тишины и домашнего тепла?
Сердце Элисон билось в груди так сильно, что казалось — оно вырвется наружу. Она едва удерживала руки от дрожи, когда в дверях показался Рэй. Улыбка ребёнка озарила всё вокруг, и, скинув рюкзак прямо в руки Лоры, он со всего размаху кинулся к матери. Его маленькие тёплые руки крепко обвили её шею, а звонкий голос разорвал её внутреннюю тишину: