На экране — фойе отеля. Музыка, люди, лица, мимо которых он бы прошёл, не запомнив. До того самого момента.
Её появление было эффектом удара. Девушка шла уверенно, чуть покачивая бёдрами, словно не сомневалась в себе ни на миг. Белое платье облегало стройную фигуру, скользя по телу, как вторая кожа. Волосы — светлые, мягкие, уложенные небрежно, но со вкусом. Вся в ней была изящная дерзость. Стиль. Власть в деталях.
А лицо… тонкие черты, высокий лоб, хищно прищуренные голубые глаза. Улыбка — лёгкая, будто она знала больше, чем показывала. Она была воплощением спокойствия и контроля. И в то же время — загадкой, обёрнутой в элегантность.
Уилл застыл. Гнев в его груди сжался, словно обтянутый тугой проволокой.
Теперь он вспомнил. Каждое прикосновение. Каждый стон. И то, как её лицо всё время скрывалось в полумраке, оставляя его в неведении.
Он откинулся в кресле, провёл рукой по лицу и усмехнулся, но в его улыбке не было ничего доброго.
— Красавица, — выдохнул он. — Значит, ты решила уйти, не попрощавшись. Не спросив, не объяснив, не оставив ни слова.
Он встал. Его движения стали резкими, упорядоченными. Взгляд — острым, как лезвие. Исчезло всё: злость, похмелье, растерянность. Осталась только цель.
Найти её. Потому что если она думала, что это конец — она плохо знала, с кем связалась.
Он уже знал, с чего начнёт. И ничто его не остановит.
Настоящие время
Уилл резко поднялся с кровати, словно его подбросила внутренняя ярость. В его движениях не было ни капли замешательства — только сдержанная, натянутая как струна, решимость. Он подошёл к столу, где лежал телефон, схватил его так, словно это было оружие, и начал что-то быстро печатать. Атмосфера в комнате накалилась до предела. Воздух стал вязким, словно электризованным, и казалось, что тишина вот-вот треснет от напряжения.
Элисон сидела на краю кровати, одетая, но беззащитная. Она смотрела на него, будто на человека, которого впервые видит по-настоящему. Что-то в его лице, в его походке, в сжатой челюсти — всё кричало об одном: он зол. Опасно зол.
Он подошёл к ней, остановился так близко, что она уловила аромат его кожи, в котором смешались остатки ночи, алкоголь и что-то едва ощутимо металлическое. Молча протянул ей телефон. На экране — видео.
Кадры были резкими, слишком ясными. Клуб. Свет. Музыка. Он. Она. Его охранники, несущие её, как безжизненную куклу, безвольно, красиво. Она не сопротивляется. Смотрит, но не видит. Доверчиво склонённая голова, полуулыбка — и обнажённая правда, от которой её сердце сжимается в кулак.
Он остановил запись. В его глазах — ледяной блеск. Уголок рта подёргивается, вырисовывая насмешку.
— Теперь вспомнила?
Голос хриплый, тянущийся, как стальной трос. Её дыхание сбивается, как будто её ударили не рукой, а воспоминанием.
Она не отвечает. Только смотрит. И с каждой секундой в ней что-то сжимается, превращается в гнев.
— Ты расстроена, что переспала со мной? — бросает он с ядовитой усмешкой. — Или расстроена, что тебе понравилось?
В ней взрывается что-то необратимое. Она резко встаёт, простыня соскальзывает с кровати, её фигура напряжена, как у хищницы, готовой броситься. Он всё ещё смотрит на неё с ленивым интересом, не ожидая того, что произойдёт.
Она подходит вплотную. И бьёт его.
Звук удара — звонкий, чистый, как раскат грома в закрытом пространстве. Уилл на долю секунды теряет равновесие, инстинктивно отводит лицо. Его глаза распахиваются от неожиданности — не от боли, а от того, что кто-то посмел.
— Урод! Маньяк! — её голос срывается, дрожит, но не от слабости. От боли, от бессилия, от того, что она наконец дала выход тому, что жгло её изнутри.
Она толкает его обеими руками в грудь, и он делает шаг назад — не потому что не может удержаться, а потому что хочет посмотреть на неё полностью. Её лицо — горящее, глаза полные слёз, но в них не мольба, а обвинение. Чистое, прямое, режущее.
— Кто дал тебе право трогать меня?! — рявкает он, снова шагая вперёд, и его рука резко ловит её запястье. Его пальцы впиваются в кожу, хватка как железо. Он обжигает взглядом, и от его тона хочется отступить. Но она не отступает.
Она смотрит прямо в глаза, с вызовом, с бьющимся в груди гневом.
Она стояла напротив него, дрожа от злости, но не отступая.
— Ты серьёзно? — её голос был как хлёсткая пощёчина. — Ты говоришь о моём ударе, когда то, что ты сделал, заслуживает настоящего наказания?
В каждом её слове звучала не просто боль — в ней билось презрение, сдерживаемое столько времени, что теперь оно вырывалось наружу без удержу. Плечи подрагивали, как будто от холода, но это был не страх. Это была сдерживаемая буря.