— Ты жаждешь внимания. Девушки для тебя — игра. Ты живёшь ради того, чтобы почувствовать себя желанным, — её голос был холодным, но в нём дрожала горечь, выдавшая больше, чем она хотела показать.
Уилл усмехнулся, наклонив голову набок. Его пальцы нервно постукивали по краю бокала с водой.
— А кто, скажи мне, не любит быть желанным? Я свободный мужчина. Холостой. Мне никто не указывает, с кем спать, кого трахать, у кого просить номер. Почему я должен в этом себе отказывать?
Элисон резко вдохнула и закатила глаза, но в голубых зрачках мелькнуло то, что он уловил сразу — ревность.
— Я тебе этого не говорила. Возможно… — она на секунду замялась, будто слова застряли в горле, — даже завидую.
— В каком смысле завидуешь? — его голос стал ниже, опаснее, будто каждое слово он выдавливал сквозь зубы.
— Ты легко заводишь отношения, — ответила она, стараясь звучать спокойно, но в её голосе слышалась горечь, выданная дрожью. — Легко можешь спросить чей-то номер. Все девушки готовы броситься в твои объятия.
Уилл усмехнулся, хотя внутри всё горело. Слова Элисон не только задевали его, но и будили нечто большее — болезненное, обжигающее осознание, что она ревнует. Ему хотелось ухмыльнуться шире, но вместо этого он ощутил, как пальцы сжались в кулак под столом.
— Не все, — произнёс он тихо, наклоняясь ближе. — Ты, например, всё ещё не хочешь прыгать в мои объятия.
Ироничная усмешка заиграла на его губах, но глаза выдавали другое: тёмную, почти невыносимую жажду.
Элисон закатила глаза, будто пытаясь спрятать вспыхнувшее внутри, и её лицо стало холодным, отстранённым, словно ледяная маска.
— У тебя был шанс. Когда-то. Но ты всё испортил, — бросила она. В её тоне звучало раздражение, но взгляд выдавал больше — боль, недовольство собой и им, настороженность, как у дикого зверя, загнанного в угол.
Он резко наклонился вперёд, так близко, что она почувствовала его дыхание. Его гнев был ощутимым, почти материальным.
— Что значит «я испортил»? — в его голосе слышался сдержанный рык.
— Я не хочу вспоминать, — её голос дрогнул, как стекло перед трещиной. Она нервно заправила за ухо прядь волос, и белая кожа её шеи сверкнула под солнечным светом, пробивавшимся сквозь окна. Этот жест, такой невинный, свёл его с ума ещё сильнее.
— А я хочу! — выкрикнул он, теряя самообладание. Его ладонь с грохотом ударила по столу, заставив бокал дрожать, а воду пролиться на белую скатерть. В кафе повисла тишина, разговоры стихли, и несколько голов повернулось в их сторону.
Элисон вздрогнула, её дыхание сбилось. Она ненавидела этот взгляд — прожигающий, требовательный, опасный. И ненавидела себя за то, что внутри что-то дрогнуло в ответ.
— Ты пришёл сюда говорить о сыне, — её голос был резким, но в нём чувствовалось отчаяние. — Если нет — я ухожу.
— Чёрт! — Уилл с силой ударил кулаком по столу, и звон бокалов прокатился по залу, заставив нескольких посетителей обернуться. Шум кафе мгновенно стих, будто весь зал затаил дыхание, ожидая продолжения.
Элисон резко наклонилась к нему, её голос был почти шёпотом, но в нём чувствовалась дрожь раздражения:
— Прекрати себя так вести. На нас люди смотрят.
Она старалась держаться холодно, но Уилл уловил, как её пальцы сжались в кулак на коленях. В её глазах не было слёз — только ярость и едва заметный блеск эмоций, которые она так тщательно прятала.
В этот момент к ним подошла официантка. Словно невидимая ниточка, её присутствие разрезало напряжённую атмосферу. С улыбкой, но с лёгкой осторожностью, она начала раскладывать блюда: перед Уиллом оказался сочный рибай средней прожарки, сопровождаемый ароматным трюфельным пюре, и бокал густого «Каберне Совиньон», перед Элисон — яркий салат с киноа, кусочками спелого манго и авокадо, рядом — высокий стакан апельсинового сока со льдом.
— Ваш заказ, — произнесла она, аккуратно двигая тарелки. На мгновение официантка задержала взгляд на Уилле и незаметно скользнула к нему запиской с номером. Но он даже не взглянул — его глаза по-прежнему были прикованы к Элисон.
Та заметила этот жест и резко отвернулась. Она чувствовала себя не женщиной, а зрительницей в спектакле, где всё внимание принадлежало только ему. И всё же её дыхание стало чуть чаще, словно она тоже была втянута в эту игру.
Уилл поднял бокал, сделал глоток вина и, откинувшись на спинку стула, бросил:
— Забери Рэя сегодня сама из садика. Мне нужно уехать в Бостон на пару дней.
Вино обожгло его горло, оставив терпкий вкус, словно продолжение их разговора.
— Хорошо. Спасибо, что предупредил, — её голос звучал тихо, но в каждом слове чувствовалась холодная отстранённость. Она аккуратно зачерпнула ложкой салат, будто пытаясь скрыться за этим жестом, и в то же время его слова ударили в неё больнее, чем она хотела показать.