Он подошёл и крепко обнял сына, похлопав его по спине, словно хотел удержать от падения в бездну.
— Этот мальчишка, — старуха ткнула тростью в сторону Уилла, её голос был наполнен презрением, — совсем обезумел!
Но Уилл поднял голову, его глаза полыхали огнём. Он чувствовал: сейчас или никогда. Он должен сказать отцу правду.
— Отец, — голос Уилла прозвучал твёрдо, почти угрожающе. — Есть кое-что, о чём ты даже не догадываешься. Бабушка скрывала от меня моего сына… а от тебя — твоего внука.
В комнате стало так тихо, что слышно было, как стрелки на массивных часах над камином отсчитывают секунды. Уилл стоял у окна, стиснув кулаки, как зверь в клетке, готовый сорваться. Гарри поднялся с кресла, его лицо застыло в маске тревоги, а взгляд метался от сына к матери.
— Мама… — выдохнул он, пытаясь справиться с нахлынувшей злостью. — Почему ты ничего не сказала? Почему скрыла от нас, что у Уилла есть сын?
Старуха медленно отодвинула стакан с водой, словно вопрос показался ей скучным. На лице — ни тени вины, лишь ледяное равнодушие.
— Эта девка… — её голос прозвучал с ядовитым презрением. — Она не пара моему внуку. Я не собиралась позволить ей втянуть его в свою убогую жизнь.
— Хватит! — рыкнул Уилл так, что люстра над ними дрогнула. Он шагнул вперёд, но Гарри резко схватил его за руку.
— Спокойно! — сказал отец, но в его голосе слышалась неуверенность.
Уилл вырвал руку, глаза полыхали.
— Ты понимаешь, отец? Она лишила меня пяти лет жизни с сыном! Пяти грёбаных лет!
— Хватит устраивать спектакль, — бабка ударила тростью по полу. — Ты сам виноват, что связался с ней. А теперь хочешь обвинить меня?
— Мама, — Гарри поднял ладонь, пытаясь урезонить её. — Ты не имела права скрывать это ни от меня, ни от него.
— А ты, — она резко перевела взгляд на Уилла, — всегда был слепым. И сейчас такой же. Ты позволил этой девчонке разрушить твою жизнь.
Уилл не выдержал, шагнул ближе, его голос сорвался:
— Ты хочешь сказать, что разрушила мою жизнь ты! Потому что тебе было удобно так.
— Успокойся! — Гарри снова пытался вставить слово, но бабка перекрыла его.
— Я устала, — процедила она сквозь зубы. — Сначала твоя мать со своей жалкой добротой, теперь эта Миллер. Две слабые женщины, которые сделали из тебя посмешище.
— Замолчи, — тихо, но угрожающе бросил Уилл. Его пальцы побелели, сжимая край стола.
Старуха презрительно усмехнулась.
— Ладно, раз на то пошло, скажу прямо. Да, я ненавидела Хелен. Ненавидела всей душой. И тебя тоже чуть не возненавидела, пока не вспомнила, что ты сын моего сына.
В груди у Уилла всё сжалось.
— Что? — его голос сорвался, в глазах стоял шок. — Ты… ненавидела мою мать? Женщину, которая подарила мне жизнь?
— Да, я ненавидела твою мать. — слова старухи прозвучали холодно, почти с наслаждением. — И тебя тоже чуть не возненавидела… но вовремя вспомнила, что ты сын моего сына.
Эти слова ударили сильнее, чем любой кулак. Уилл почувствовал, как в груди что-то ломается, будто рвётся тонкая нить, державшая его на плаву. В висках стучала кровь, дыхание стало тяжёлым.
— Когда она переступила порог нашего дома, — продолжала бабка с ядовитым спокойствием, — я сразу знала: сделаю всё, лишь бы её здесь больше не было.
Уилл взорвался.
— Что ты, чёрт возьми, несёшь? — голос его был грубым, хриплым от ярости. Он шагнул ближе, кулаки сжались до боли. — Это была моя мать! Она жила ради нас! А ты топтала её надежды, будто они ничего не значили!
Старуха лишь выгнула спину, её тон стал ещё более ядовитым:
— Ты слишком наивен, Уилл. Она думала только о себе. Пока твой отец развлекался на стороне, она мечтала сбежать подальше и бросить вас обоих.
Мир пошатнулся. Эти слова, произнесённые с таким холодным равнодушием, ударили в самую больную точку. Гнев захлестнул его окончательно.
— Хватит! — проревел он, и голос его раскатился по гостиной, как гром. Гарри вскочил с кресла, но даже его вмешательство не могло заглушить ярость сына.
— Что вы сделали?! — Уилл почти кричал, лицо его исказилось. — Какого чёрта вы устроили? Думаете, раз люди беднее вас, значит, можно смотреть на них, как на грязь? Вы растоптали мою мать, а теперь пытаетесь оправдаться!
Он чувствовал, как к глазам подступают слёзы — не слабости, а боли, такой острой, что её невозможно было скрыть.
— Все эти годы… — его голос сорвался, но он продолжил, не отводя взгляда от бабки. — Все эти годы я ненавидел её, думал, что она нас предала. А теперь понимаю — она просто не выдержала вашей ненависти!
Уилл резко вдохнул, будто воздух давил на грудь.
— А потом… — его голос дрожал от напряжения. — Потом вы лишили меня ещё большего. Пять лет я жил, думая, что мой ребёнок мёртв! Пять лет! А он был жив, и вы молчали!