Элисон замерла на миг, словно эти слова задели её сильнее, чем она хотела показать. Она отвела взгляд, но в глазах мелькнула тень смятения.
— Покажи мне мою комнату, — холодно произнесла она, будто ставя между ними границу.
— С удовольствием, — ответил он, но внутри уже закипало другое, куда более тёмное влечение.
Они поднялись по лестнице. Длинный коридор, картины на стенах, мягкий свет из высоких окон — всё это терялось для Уилла на фоне её фигуры, идущей впереди. Он ловил каждое движение её бёдер, каждый лёгкий взмах волос, и мысли становились неприлично откровенными. Чёрт, если бы у него действительно была дочь, похожая на неё, всё равно никто бы не смог сравниться с этой женщиной. Его Элисон. Его собственность.
Он представил, как она входит не в эту комнату, а в его спальню. Представил её босую, с растрёпанными после ночи волосами, в тонкой сорочке, которая ничего не скрывает. Фантазия обрушилась на него так ярко, что пришлось сжать челюсти, чтобы не выдать себя.
На втором этаже он распахнул дверь, пропуская её вперёд. Элисон вошла осторожно, её взгляд скользил по стенам и мебели.
— Здесь уютно, — заметила она почти равнодушно, хотя её глаза на мгновение задержались на кровати.
Уилл почувствовал, как его мысли снова рванули в сторону запретного: он ясно видел, как её тело изгибается под ним именно на этой кровати, как её пальцы вцепляются в простыни, как её губы срываются в стон его имени.
— Комнату ещё не успели до конца подготовить, — пробормотал он, стараясь звучать непринуждённо. — Я просто думал…
— Думал, что мы будем спать вместе? — перебила она и скрестила руки на груди. Её взгляд был полон вызова.
Чёрт. Она попала в самую точку. Его улыбка вышла слишком откровенной, и он поспешил прикрыть её холодным тоном:
— Нет. Просто не успел позвонить и приказать всё доделать. Завтра всё подготовят
.
Уилл следил за тем, как она с лёгкой улыбкой перечисляла:
— Кровать есть — уже радует. Вид из окна прекрасный. Шкаф, зеркало, тумбочка… этого более чем достаточно.
Его губы дрогнули, будто он хотел улыбнуться, но вместо этого по лицу скользнула тень. Её спокойствие раздражало его больше, чем он готов был признать. Она слишком быстро осваивалась здесь, словно этот дом не принадлежал ему, а ей.
И вдруг — её голос:
— Я хотела спросить… а что, если мне нужно будет уехать? Ну, по очень важным делам.
Слово «уехать» больно резануло его слух. В груди поднялась ярость, такая стремительная и обжигающая, что он едва удержался, чтобы не шагнуть к ней и не сжать её запястья.
— По каким таким делам? — выдохнул он резче, чем собирался.
Элисон подняла на него глаза, в которых не было ни капли страха. Только твёрдость и вызов:
— Это касается только меня. Пойми, мне это крайне необходимо.
Уилл ощутил, как ревность прожигает его изнутри. Она хочет уехать. К кому? Зачем? Её «необходимость» звучала как оскорбление, как попытка вырваться из его власти. Но он не дал себе права показать это — лишь прищурил глаза, пряча внутри бушующий шторм.
— И как часто будут эти… дела? — спросил он ровно, но в голосе всё равно сквозила сталь.
— Даже не знаю. Может, раз в неделю. А может, и чаще, — ответила она с той холодной равнодушной интонацией, от которой его пальцы непроизвольно сжались в кулак.
— Может, скажешь наконец, что это за дела? — его взгляд стал пронзительным, как лезвие.
— Нет. Я же сказала: это только моё. — В её голосе звучала решимость, почти презрение.
Он сделал шаг ближе. На миг захотелось сорвать эту маску равнодушия с её лица — прижать к стене, заставить признаться, кто и что стоит за её словами. Вместо этого он произнёс хрипловато, сдержанно:
— А если ты не поедешь? Что тогда?
— Даже не знаю, — её ответ прозвучал с лёгкой усмешкой. Эта насмешка ударила по нему сильнее, чем любое обвинение.
Он скривил губы в тени улыбки, в которой не было тепла:
— Ты будешь держать меня в курсе. Всегда. Я решу, поедешь ли ты и с кем. Я прикажу подготовить охрану.
Элисон чуть вскинула подбородок.
— Охрану? Ты серьёзно?
— Абсолютно. — Его голос звучал как приговор. — Это не обсуждается.
Она уже раскрыла рот, чтобы возразить, но он резко прервал её:
— Скажи спасибо, что я вообще отпускаю тебя.
Снаружи он оставался холодным и властным, но внутри его разрывала ревность. Мысль о том, что она может уехать — к кому-то другому, скрывая это от него, — вгоняла в ярость. Он жаждал сорвать с неё эту независимость и доказать, что её «дела» ничего не значат.