— Выйди, мне нужно переодеться, — её голос прозвучал с раздражением, но за ним чувствовалась усталость, почти отчаяние.
Уилл приподнял бровь и ухмыльнулся, словно не воспринял её слова всерьёз.
— Появилось что-то, чего я ещё не видел? — протянул он, намеренно заострив на этом внимание. Его тон был шутливым, но в глазах скользнула откровенная насмешка. Он видел, как она напряглась, и это только подогрело его фантазию.
Элисон застыла, глядя на него во все глаза, будто он произнёс нечто чудовищное. Внутри неё всё сжалось. Господи… если он будет смотреть слишком пристально, он заметит перемены, о которых она не хотела, чтобы он узнал. Пока её тело ещё не выдало её секрет, но она уже чувствовала эту тяжесть — не только в животе, но и в душе.
— Ты… — голос её сорвался, она резко схватила подушку с кровати и метнула в него. Подушка ударилась о стену рядом, но в этом движении чувствовалось куда больше, чем просто злость. Это был её отчаянный протест, крик: «Не смей!»
— Ты извращенец! Выйди! — выпалила она, и щёки её вспыхнули алым. Не только от ярости, но и от паники. Она боялась, что его взгляд прорежет её защиту, что он догадается раньше, чем она сама будет готова признаться.
Уилл вскинул руки в притворном жесте капитуляции, но его глаза не потеряли опасного блеска.
— Ладно, ладно… — протянул он.
Он сделал шаг назад, но не сразу вышел. Его взгляд задержался на её фигуре — такой хрупкой, сжимающейся в защитной позе. И тут же воображение предательски нарисовало совсем иное: как её руки дрожат не от страха, а от его прикосновений; как она сбрасывает с себя одежду не в панике, а в покорной готовности. Чёрт, он слишком ясно видел её на своей кровати, с запрокинутой головой, беззащитную и полностью подвластную ему.
Элисон отвернулась, словно почувствовала его мысли. Она сжала плечи, стараясь скрыть дрожь. «Нет, он не должен знать. Не сейчас. Не так». Её сердце билось в груди слишком громко, и она молилась, чтобы он не услышал этот предательский стук.
Уилл, наконец, медленно повернулся к двери, но внутри его охватила странная смесь. Желание разрывалось с яростью — ревность к её тайнам и к тому, что она явно скрывала от него, грызла изнутри.
***
Уилл сидел в своём кабинете, откинувшись в кресле. Его ноги лежали на массивном столе, а в руках он лениво вертел телефон. Когда Мэтт почти мгновенно взял трубку, Уилл усмехнулся: похоже, тот действительно ждал этого звонка.
— Слушаю, — голос на том конце был напряжённый, хрипловатый, будто Мэтт пытался казаться равнодушным, но всё же не мог скрыть волнения.
— Как дела на работе в моё отсутствие? — холодно бросил Уилл, словно делал одолжение, вступая в разговор.
— Нормально, — коротко ответил Мэтт. Сухо, отрывисто.
— Что с голосом? Звучишь раздражённым, — Уилл чуть приподнял бровь, играя словами, хотя прекрасно слышал в этом голосе тревогу.
— Не твоё дело. Ты уже вернулся? — Мэтт сорвался на резкость.
Уилл позволил себе тихую усмешку, глядя на блеск лака на своих ботинках, лежавших на столе.
— Вернулся. Но звоню не ради того, чтобы поболтать.
На том конце воцарилась тишина, и он почувствовал, как Мэтт напрягся, ожидая удара.
— Насчёт Элисон, — продолжил Уилл, смакуя каждое слово. — Она временно не будет появляться на работе. Все задания можешь отправлять на почту.
Повисла пауза, такая густая, что в ней можно было утонуть. Уилл почти видел, как у Мэтта побелели костяшки пальцев, сжимающих телефон.
— Что значит «не будет появляться»? — наконец сорвался тот. — С ней что-то случилось?
— С ней всё в порядке, — Уилл произнёс сухо, без намёка на сочувствие. — Но выходить на работу она не будет.
— Почему она не берёт трубку? — голос Мэтта стал пронзительным. — Это из-за меня, да? Из-за того, что я сказал? Чёрт… я не хотел давить. Скажи ей, если она рядом: я больше не стану…
Уилл прикрыл глаза и глубоко вдохнул, чувствуя, как поднимается ярость. Он ненавидел сам факт, что другой мужчина осмелился говорить о «давлении» и «признании». Ему хотелось сорвать этот голос с линии, раздавить его.
— Конечно, не станешь, — перебил он, и в его голосе зазвенела холодная сталь. — Потому что у тебя нет на это права.
Мэтт замолчал, а Уилл ударил дальше, с безжалостным нажимом:
— Элисон — моя женщина. Всегда была. Всегда будет.
Эти слова он произнёс с таким спокойствием, что они прозвучали страшнее крика.
На другом конце послышалось тяжёлое дыхание. И затем — тихий, почти сломанный вопрос:
— Она сама этого хочет?
Уилл усмехнулся, чувствуя торжество.
— Мы живём вместе, — сказал он медленно, будто вбивая гвозди. — Я, она… и наш ребёнок.
Эти слова он произнёс так же холодно и безжалостно, как смертный приговор. Он прекрасно знал: если Элисон услышит, что он так сказал, она будет в ярости. Но это не имело значения. Главное — Мэтт должен раз и навсегда похоронить свои жалкие надежды.