Когда вдали мелькнула статуя Свободы, Элисон затаила дыхание. Лунный свет плавно струился по её силуэту, превращая камень в нечто почти живое. Она стояла на своём острове, гордая и одинокая, возвышаясь над тёмной гладью воды — как напоминание о том, что свобода и сила всегда рядом, даже если порой они кажутся далёкими.
— Она такая красивая ночью... — выдохнула Элисон, будто не могла сдержать те чувства, которые переполняли её.
Джессика, сидевшая рядом, наклонилась ближе, и с мягкой усмешкой обняла подругу за плечи.
— Элисон, тебе пить вообще нельзя, — прошептала она, и в её голосе, за лёгким упрёком, таилась нежность, почти сестринская забота.
Они ещё какое-то время молчали, глядя на огни ночного города, пока Джессика не нарушила тишину:
— Ты ведь здесь впервые?
Элисон кивнула, глаза её блестели.
— Первый раз. И знаешь… я уже влюблена в этот город.
А потом всё стало размытым. Как сквозь вату: подъезд, лифт, тёплая ванна, пар, клубящийся в воздухе, как обрывки снов. Она не помнила, как оказалась в уютной постели, только ощущала мягкость одеяло, тепло рядом и мерцание света, отбрасывающего на потолок живые тени.
Элисон лежала, сцепив руки за головой, глядя в белую гладь потолка, словно пытаясь найти там ответы. Рядом дышала Джессика — спокойно, размеренно, уже почти засыпая. Тишина между ними не была гнетущей — наоборот, она успокаивала. Но внутри у Элисон копошилась неудобная мысль, требующая выхода.
— Прости… — прошептала она, тихо, словно боясь нарушить хрупкий покой. — Я не знаю, что на меня нашло. Всё было как-то… странно.
Джессика долго не отвечала. Но когда Элисон уже начала думать, что та заснула, подруга вдруг повернулась к ней, приподнявшись на локте.
— Эли, прекрати. Ты уже извинилась, — в её голосе звучала мягкая, тёплая улыбка. — Главное, что ты сейчас здесь. Не в каком-то подозрительном баре, не одна. А здесь — со мной. И этого достаточно.
Тогда Элисон снова закрыла глаза, позволив темноте за веками окунуть её в краткий миг тишины. Где-то в глубине груди пульсировало ощущение, похожее на тонкую, назойливую тревогу — как послевкусие сна, от которого не можешь избавиться. Она пыталась сосредоточиться на голосе Джессики, который звучал сначала отдалённо, будто из-под воды, а потом стал приобретать чёткость.
— Его зовут… — тихо сказала Джессика, но в этот момент какой-то внутренний барьер в сознании Элисон перекрыл смысл. Имя ускользнуло. Словно кто-то провёл ладонью по запотевшему стеклу, стирая слова, прежде чем они успели закрепиться в памяти. Что-то на У… или К… Может, это и неважно. Всё было как в тумане, растворяясь, будто нарочно.
— Он мне нравится, — произнесла Джессика с неожиданной искренностью. — Но он такой… холодный. Не молчаливый, нет. Он просто — как лёд, который ты не сможешь тронуть, не обжигаясь. Он не замечает меня. Или делает вид, что не замечает. Хотя я почти уверена, что замечает. Я всё равно не сдаюсь. Однажды… однажды я соберусь с духом.
В её голосе прозвучала не только боль, но и что-то чистое, почти светящееся — надежда. Такая хрупкая, как пламя свечи в ладонях. Элисон почувствовала, как в ней вспыхнула зависть — тонкая, не злая, а почти меланхоличная. Джессика хотя бы могла говорить о нём вслух.
А она сама? Она прятала свои чувства под замком. И этот замок знал только одно имя — Лукас.
Он был выше всех её ожиданий — буквально и метафорически. Старше. Серьёзнее. Увереннее. Он уже окончил университет, помогал отцу с семейным бизнесом и казался таким целостным, как будто в нём всё уже сложилось. Элисон казалась себе рядом с ним незавершённой головоломкой. Её путь только начинался, и шаги были неуверенными. Иногда она чувствовала себя подростком, который примеряет взрослую жизнь, а Лукас — как символ всего, к чему она не может прикоснуться. И, может быть, никогда не сможет.
Она вздохнула — не шумно, но тяжело, как будто её дыхание пропиталось всей этой усталостью. Мамин голос всплыл в памяти: «Парни выбирают тех, кто талантлив и умен». А вслед за ним — голос Ника, её брата, со своей колкой иронией: «Талант — это, знаешь ли, умение держать ноги широко разведёнными. Остальное — вторично».
И каждый раз эти слова падали на неё, как камни.
Ник был старше всего на два года, но казался человеком из другого мира. У него был бизнес, жёсткий взгляд, и уверенность, которой она завидовала, но не могла понять. Она не стремилась быть такой, как он, и его холодная снисходительность ранила глубже, чем он, наверное, мог себе представить. Он смотрел на неё так, словно хотел сказать: «Ты недостаточно. Ты не выдержишь. Ты сломаешься».
После развода родителей их дом словно застыл в безмолвии. Не кричащем — а глухом, как будто всё, что хотели сказать друг другу, давно сгорело. Отец ушёл, оставив после себя тень, которую никто не хотел впускать обратно. У него теперь была другая семья — жена, сын и дочка, почти погодки. Элисон не злилась. Наоборот. Она иногда с ним общалась — в тайне. Через редкие звонки, через короткие переписки, полные осторожности. Мама об этом не знала. Ник — тем более. Они были бы против. И, возможно, Элисон бы встала на их сторону, если бы не чувствовала, как глубоко в ней тянется нить, связывающая её с отцом, даже спустя всё.