Он вошёл во вкус, чувствуя, как его желание возрастает с каждой секундой. Он безумно хотел её, и её стоны, наполненные её болью и его именем, только усиливали его возбуждение.
— Повтори снова, повтори снова моё имя, — потребовал он, делая глубокие толчки. Она стонала и плакала одновременно, её лицо было мокрым от слёз, а тело дрожало под его тяжестью.
— Ты урод! Ненавижу тебя, — кричала она, её голос был полон отчаяния и ненависти. Её слова резали его, но в то же время он находил это невероятно возбуждающим. Он чувствовал, что теряет рассудок, погружаясь в бездну своих тёмных желаний.
Комната вокруг них, с её роскошной обстановкой и мягким светом, казалась далёкой и неважной. Всё, что имело значение, было здесь и сейчас, в этом интенсивном, болезненном танце, в котором они оба оказались. Его сердце колотилось в груди, и он ощущал каждое её движение, каждый её стон и крик, как удар молота.
На его лице появились капли пота. Девушка вцепилась ему в спину, царапая её изо всех сил. Для него это только усиливало удовольствие, заставляя двигаться быстрее. Кровать скрипела под их весом, звуки усиливали ощущение того, что он справляется хорошо.
Чувствуя приближение оргазма, он ускорился, двигаясь всё быстрее и быстрее. Она начала бить его, её удары были полны боли и отчаяния, но это только подстегивало его. Наступил значимый момент, и он кончил, выдыхая с облегчением. Всё произошло быстрее, чем он ожидал.
Он вытащил член, снял использованный презерватив и бросил его на пол, затем рухнул рядом с ней, тяжело дыша. Он знал, что на самом деле был не так хорош, как обычно, и это разочарование смешивалось с остатками удовольствия. Её лицо было мокрым от слёз, взгляд пустым и полным боли. Его сердце всё ещё колотилось, но удовлетворение было мимолётным.
Она лежала рядом, её тело дрожало, и он чувствовал, что её ненависть к нему только усилилась. В комнате стояла напряжённая тишина, нарушаемая лишь их тяжёлым дыханием. Он понимал, что этот момент оставил глубокий след на обоих, и чувствовал странное сочетание вины и удовлетворение.
Элисон почувствовала, как её тело, израненное и истощённое, словно пронзило тяжелое колесо трактора. Каждая мышца, казалось, кричала от боли, а тошнота заполняла её нутро, заставляя её слабеть. В голове бурей проносились мысли, но всё, что она могла почувствовать — это глубокое отвращение к этому человеку, чьи действия привели к этой жуткой ситуации. С трудом приподнявшись, она ощущала, как каждый сантиметр её тела отзывался болью, как если бы каждый шаг был испытанием на прочность.
— Куда ты? — его голос, глухой и колючий, прорезал тишину, как нож, не давая ей ни секунды тишины. Он мог бы промолчать. Он должен был промолчать. Но слова, обронённые между тяжёлыми вдохами, разрезали её изнутри.
Она не ответила. Только крепче вжалась в простыню, обернув её вокруг себя, как щит, как броню, как единственное, что ещё оставалось ей после всего. Простыня была холодной, чужой, но лучше неё не было ничего. Она наклонилась, собирая с пола разбросанную одежду, двигаясь с той механической решимостью, которая появляется, когда чувства застывают.
— Можешь переодеться тут. Я уже всё видел, — бросил он, будто швырнул словами ей в спину.
Её пальцы сжались, и дыхание сбилось. Она остановилась на миг, медленно повернулась, и в её взгляде была тишина — предгрозовая, напряжённая.
— Закрой свой рот, — прошипела она. — Ненавижу тебя.
Голос был хриплым, надломленным. Но в нём была сила. Слёзы стекали по щекам, обжигая кожу, будто солёная правда, которую больше невозможно скрывать. Она шла прочь, стремительно, не оглядываясь, будто боялась, что одно его слово снова сорвёт с неё защиту, снова ввергнет в эту бездну.
Ванная комната встретила её тишиной и холодом. Элисон закрыла за собой дверь и, не выдержав, соскользнула вниз по стене, рухнув на кафельный пол. Тело её трясло, а в груди будто что-то рвалось наружу — крик, боль, слабость. Слёзы хлынули, неистовые, бессмысленные, но такие долгожданные, как будто они — единственное настоящее в этом мгновении.
Она схватилась за волосы, сжала кулаки, отчаянно, яростно, будто могла вырвать из себя то, что больше не хотела чувствовать. Её пальцы терли шею — неосознанно, грубо, будто хотели стереть не только прикосновения, но и саму память. Эти следы — красные, багровые, пятна унижения — жгли, как ожоги. Как клеймо.
Она поднялась с пола и, дрожащими руками, включила холодную воду. Поток обрушился на ладони, ледяной, бодрящий, беспощадный. Она зачерпнула воду и плеснула на лицо, снова и снова, пока тушь не разошлась по щекам, а губы не посинели от холода. Но внутренней грязи вода не смыла.