— Ты сам сказал охране впустить её, если она появится, — смущённо напомнил он, почесав затылок.
Уилл тихо выругался.
— Да знаю я, — отрезал он резко. — И мне нужно её увидеть. Сейчас.
Он сдёрнул одеяло так, будто оно мешало ему дышать. Пол слегка качнулся, но он упёрся ногами в пол, подавляя головокружение. Жар пробивал спину, но внутри, где-то глубоко под слоем боли, загорелось что-то возбуждённое, нервное — предчувствие встречи, которую он не мог больше откладывать.
Он натянул серые трико, надел белую футболку, сжав зубы, чтобы не поморщиться от боли в рёбрах. Прохладный хлопок ткани немного охладил пылающее тело.
Роберт поднял руки, словно пытаясь остановить поезд.
— Доктор строго запретил вставать два дня, — осторожно напомнил он. — Ты же едва держишься на ногах.
Уилл медленно повернулся к нему. В глазах — огонь, свирепый и оскорблённый.
— И что? — процедил он. — По-твоему, я должен, чёрт побери, в туалет под себя ходить?
Роберт осёкся.
Конкурировать с упрямством Уилла — как пытаться остановить шторм ладонями.
Ответа не последовало.
Он просто отступил.
Уилл, едва заметно пошатываясь, но с ледяным упорством, прошёл мимо него и вышел из комнаты.
Каждый шаг отдавался болью, но он будто выталкивал слабость из тела силой чистого яростного характера.
На лестнице его встретил запах свежего кофе и звук тихого детского голоса.
И где-то там, внизу, была Хелен.
Мать.
Женщина, о которой он не мог думать без спазма в груди.
Он провёл рукой по вспотевшему лбу, глубоко вдохнул и медленно начал спускаться.
Когда Уилл ступал вниз по лестнице, каждое движение отзывалось глухой болью в теле — но сердце билось так яростно, будто жило отдельно от него. Снизу доносились счастливые звуки: звонкий смех Рэя, тоненький, искренний… и мягкий, почти певучий голос Хелен.
Он не слышал её так давно.
Так мучительно давно, что само слово мама, вспыхнувшее в голове, ударило в грудь горячей волной. Но впервые за много лет — оно не резало. Не обжигало. А… грело.
Он спускался медленно — не из-за слабости, хотя она цеплялась за ноги каждым шагом, — а потому что не хотел разрушить этот момент. Хотел впитать его, прожить внутри каждой клеткой.
Семья.
Его семья.
То, что он почти потерял.
— Ты так вырос за эти несколько недель, как меня не было, — прозвучал её смех, такой тёплый, что воздух в доме словно стал светлее.
Уилл замер на ступеньке. Почувствовал, как что-то дернулось в груди — болезненно, нежно, почти до тошноты.
Эти слова… когда-то она говорила их ему.
С такой же улыбкой.
С такой же гордостью.
Он сделал пару шагов — стараясь идти тихо, чтобы ещё мгновение побыть зрителем в собственном доме.
Роберт стоял позади, будто принимал на себя всё напряжение, которое исходило от Уилла, но даже он не осмеливался нарушить эту хрупкую тишину.
— Ты готов отправиться в путешествие со мной, милый? — Хелен наклонилась к Рэю и поцеловала его в лоб, её голос звенел той самой радостью, что бывает у людей, нашедших что-то потерянное.
Уилл прикусил губу — слишком сильно. Вкус железа застрял на языке.
Он увидел её лицо — настоящее, живое, чистое. Волосы цвета красного вина мягко падали на плечи, сияя на утреннем солнце. Щёки едва тронуты румянцем, глаза — те самые серые глаза, что когда-то сказали ему, что он самый лучший мальчик на свете.
Она выглядела… счастливой.
И в то же время — такой уязвимой, как будто любое резкое слово могло разрушить её вновь.
Он вспомнил, каким был в последний раз.
Каким старался быть.
Каким ей пришлось увидеть его.
Ему стало стыдно до тошноты.
Хелен присела, обнимая Рэя, а Уилл смотрел, чуя, как внутри пробуждается забытая теплая ностальгия. Сцена была почти зеркалом его детства — только теперь на месте маленького мальчика был его собственный сын.
Он и не заметил, как Элисон появилась на лестнице.
— Почему ты встал? — её голос резанул тишину. В нём были и тревога, и скрытый упрёк, и то самое нежное раздражение, которое возникает только у тех, кто слишком сильно любит.
Уилл натянул слабую улыбку, пытаясь сохранить эту секунду нетронутой, но в груди всё стянулось.
Она беспокоилась.
Слишком сильно.
Когда Хелен подняла голову и увидела его, секунду её лицо было неподвижным.
Глаза расширились — в них мелькнуло удивление, страх… и что-то невыносимо родное, почти разрывающее сердце.
Он прекрасно знал:
последняя их встреча была хуже кошмара.
И теперь эта тревога в её взгляде резала его сильнее любых ран.
Он хотел подойти. Хотел сказать хоть что-то. Но слова застряли, будто воздух в груди стал слишком плотным.