Мысли скакали, рвались, путались.
Что я скажу дома? Что скажу маме? Она не должна знать. Никто не должен знать…
С усилием она натянула одежду, затаив дыхание, чтобы не разрыдаться снова. На мгновение задержалась у зеркала. Её отражение показалось ей чужим.
Бледное, серое лицо. Опухшие глаза. Взгляд — как пустое небо после шторма, в котором больше нет ни света, ни туч. Лишь пустота.
Стук в дверь раздался резко, словно выстрел в темноте. Элисон вздрогнула, словно её пронзило током. Мышцы мгновенно напряглись, дыхание сбилось, и она замерла на месте, вцепившись в край раковины, как в спасательный круг.
— Могу присоединиться? — его голос, обволакивающе вкрадчивый, но пропитанный насмешкой, вполз в комнату, как яд. Он звучал спокойно, почти лениво, но каждое слово было, как тонкий клинок, вонзающийся в самую суть её израненной души.
Она замерла. Желудок скрутило, к горлу подступила тошнота. Мысль о нём вызывала в теле физическое отторжение, словно организм сам пытался защититься. Она хотела исчезнуть. Раствориться в воде, в паре, в стенах.
Но вместо этого — она открыла дверь.
Он стоял перед ней, как ни в чём не бывало, с лёгкой полуулыбкой на губах и тем хищным спокойствием в глазах, которое делало его таким пугающе уверенным. Волосы ещё влажные, на нём уже чистая одежда. Он успел привести себя в порядок, пока она пыталась собрать по кусочкам остатки собственного «я».
Он наслаждался этой сценой. Её слабостью. Её молчанием. Он пил её реакцию глазами, будто она была спектаклем, поставленным только для него.
— Ты получил, что хотел. Теперь выпусти меня, — её голос был тихим, но в нём звенела сталь. Страх дрожал в каждом вдохе, но он не сковывал — он двигал. Он заставлял держаться.
Он усмехнулся. Медленно, будто растягивая удовольствие.
— Что с твоим видом? — его голос скользнул, как холод по коже. — Выглядишь неважно.
И это было слишком.
Она почувствовала, как волна злости, словно пламя, поднялась изнутри. Горячая, пронзительная, дикая. Не дожидаясь его следующего слова, она резко развернулась и метнулась обратно в ванную, захлопнув дверь так, что по стенам разошёлся глухой удар.
Там, за дверью, она дрожала. Внутри всё бушевало, и только холодная вода могла хоть немного унять эту бурю. Она включила кран, и поток обрушился на её руки, потом — на лицо. Она зачерпывала воду, снова и снова, будто старалась смыть с себя всю ночь, его запах, его следы, его тень. Вода мешалась со слезами, капли стекали по щекам, оставляя за собой линии боли.
Она смотрела в зеркало и не узнавала себя. Лицо было тусклым, губы искусаны, глаза — покрасневшие, в них застыло нечто большее, чем слёзы. Это была злость. Это было разрушенное достоинство.
Когда она вышла, в комнате ничего не изменилось. Он всё ещё стоял там. Всё такой же спокойный. Всё такой же хищный.
Его глаза прошлись по ней, но она не дала себе упасть. Подняла голову, сжала губы. В её взгляде не осталось страха — только пустота и гнев, закалённые болью.
— Ты свободна. Дверь открыта. Скажи брату, что я сдержу своё слово, — произнёс он, отступая, словно давая ей путь.
Элисон замерла на полпути к двери. Её рука уже тянулась к ручке, но слова, вылетевшие из его уст, остановили её, как плеть, ударившая по оголённой коже. «Сдержу своё слово». Она не знала, о каком слове он говорит. Не хотела знать. Но в груди с новой силой поднялась волна боли, густая, тягучая, как кровь. Она сдерживалась, как могла, но её молчание кричало громче любого крика.
Она сделала шаг — ещё один. Почти вышла. Почти.
Но он не позволил.
Его рука резко схватила её за запястье. Мощно, резко, будто ловил вещь, которая ускользает. Тело Элисон дёрнулось назад, потеряв равновесие, и она врезалась в его грудь. На мгновение — всего лишь миг — их тела соприкоснулись. Но этого было достаточно, чтобы её кожа вздрогнула от отвращения, а сердце снова заколотилось, как зверь в клетке.
Она попыталась вырваться. Резко, с силой. Но он не отпускал.
— Похоже, твоё хобби — падать на меня в самое подходящее время, — проговорил он с мерзкой ухмылкой, словно наслаждаясь тем, как она извивается в его хватке.
— Ты не услышал те слова, — выдохнула она, сдерживая ярость, с трудом переводя дыхание. Её голос был срывающимся, но твёрдым. Она не собиралась больше быть жертвой его унижений.
Он не ответил. Только смотрел. Холодно. Осторожно. Словно охотник, играющий с добычей перед последним ударом. В его глазах больше не было страсти — только злость, только мрачное удовольствие от власти.
— Это была ещё одна мерзкая ночь в моей жизни, — проговорила она, по буквам выдавливая из себя боль, как яд. — Мне так плохо ещё не было.