У дверей своей спальни он остановился.
Тишина внутри комнаты резала слух.
Ещё этим утром она стояла здесь, босая, дерзкая, с глазами, которые сводили его с ума. Она делала с ним что хотела — одним взглядом, одной усмешкой, одним медленным движением бёдер. И он, привычный властвовать, привыкший держать всё под контролем, превращался рядом с ней в раненого зверя, который готов убить любого, кто только посмотрит на неё.
Теперь её не было.
Тепло её кожи, запах, её дыхание — всё исчезло.
Самолёт уже должен был приземлиться.
Она — далеко.
Не под его взглядом.
Не под его контролем.
Не под его чёртовой защитой.
Свободная.
Это слово было ядом.
Свобода, которую он ей дал, теперь разъедала его изнутри.
Он вспоминал её усмешку, слегка приподнятые брови, когда она бросила через плечо:
— Как думаешь, я стану популярной у мужчин за границей?
Она знала. Знала, что говорит.
Знала, как глубоко это врежется в его сознание.
И она сделала это специально.
Ревность сжигала его грудную клетку, словно изнутри воткнули раскалённое железо.
Он был на грани.
На грани того, чтобы разнести этот дом к чёрту.
На грани того, чтобы сорваться в аэропорт, вытащить её из самолёта и запереть в этой спальне, не давая дышать ничем, кроме него.
Он видел это — не в реальности, а в собственных болезненных фантазиях.
Как она выходит одна в новый город. Без кольца.
Одетая в своё любимое платье, в котором её ноги кажутся бесконечными, а изгиб спины способен свести с ума любого.
И вот — он представляет.
Как какой-то иностранец, с ленивой улыбкой на устах и акцентом на губах, осмелевает подойти.
Предлагает помочь донести чемодан.
Угощает кофе.
А потом — наклоняется слишком близко, что-то говорит ей на ухо. И она смеётся.
Смеётся.
Не так, как с ним. По-другому. Легко.
— Сука, — выдохнул Уилл, не узнавая собственный голос. Хриплый. Глухой. Пустой.
Он видел, как этот мужчина проводит рукой по её спине.
Как они заходят в лифт.
Как дверь номера закрывается.
Он слышал её стоны в голове.
Но не для него. Не ему.
Чужие руки на её бёдрах.
Чужой язык на её коже.
Чужой голос шепчет ей грязные слова, от которых она дрожит.
И она — позволяет.
Она хочет.
Она изгибается навстречу.
Её пальцы в чужих волосах.
Её рот приоткрыт, её тело подчиняется другому.
И он в ней. Он.
Уилл закрыл глаза.
Слишком поздно.
Фантазия впилась в мозг, оставляя только пепел ярости.
Он чувствовал, как возбуждение борется с бешенством.
Гнев — с желанием.
Он представлял, как врывается в этот номер.
Как срывает с неё простыню, чтобы вспомнила, чья она на самом деле.
Как сжимает её запястья, загоняет её в матрас своим телом и шепчет сквозь зубы:
— Ты моя. Поняла? Моя, чёрт возьми. Даже когда ты далеко. Даже когда лежишь под кем-то — ты всё равно принадлежишь мне.
Он хотел сделать ей больно. Оставить следы. Уничтожить этот чужой запах на её коже.
Он хотел, чтобы она плакала под ним.
Чтобы дрожала.
Чтобы больше никогда — никогда — не думала о других мужчинах.
Потому что ни один не сможет владеть ею, как он.
Ни один не узнает, где её слабые места.
Ни один не заставит её забыть собственное имя, кроме него.
Он стоял один в комнате, в темноте, как зверь на грани срыва.
Она принадлежит ему.
И только ему.
И если кто-то забудет об этом — он лично напомнит.
Кровью.
И телом.
И в этот миг он почувствовал — не услышал, не увидел — а именно почувствовал лёгкое прикосновение. Быстрое, почти невесомое, как дыхание.
К талии.
Сзади.
Слишком тихо, чтобы быть безопасным.
Инстинкт резко полоснул сознание.
Мышцы взорвались напряжением.
Он обернулся мгновенно — хватка как капкан, движение точное, выверенное, опасное. Его пальцы сомкнулись на запястье незнакомца — или того, кого он считал незнакомцем — с такой силой, что любое сопротивление могло закончиться переломом.
Но сопротивления не последовало.
Перед ним, в шаге, стояли широко раскрытые глаза.
Такие знакомые, до боли.
И мир обрушился.
— Ты… чуть не вывихнул мне руку, — сказала она, морщась. Её голос — обиженный, дерзкий — пробился сквозь гул в его ушах.
Он смотрел на неё так, словно видел призрак.
Он не дышал.
Не шевелился.
Не смел даже моргнуть.
— Элисон… — выдохнул он, будто её имя впервые коснулось его губ.
Она стояла перед ним живая, теплая, настоящая — с растрёпанными прядями, влажными губами и взглядом, полным привычного упрямства. Лёгкий аромат её духов смешался с запахом ночи, и Уилла накрыло волной желания, такой острой, что он едва удержался, чтобы не схватить её снова.