Его лицо дёрнулось. Взгляд стал узким, как у волка, которого ранили в упор.
— Что ты сказала? — выдохнул он.
И прежде чем она успела опомниться, его рука обвила её горло.
Она захрипела. Дыхание оборвалось. Пальцы, стиснувшие шею, будто выжимали из неё остатки жизни. Она захлёбывалась воздухом, ногти впивались в его запястье, но он не отпускал. Всё вокруг расплывалось, и в голове звучал только один зов: Борись.
Внезапно её колено с силой ударило в его бедро, почти в пах. Он зарычал от боли, отпустил. Элисон упала на пол, хватая ртом воздух, как после долгого погружения под воду.
— Я не та, кто врёт, глядя в глаза, — прохрипела она. — Я всегда говорила правду. Даже когда больно. И да — ты мне отвратителен. Грязный. Пустой.
Он метнулся к ней, как разъярённый зверь. Его рука размахнулась и с глухим шлепком ударила её по щеке. Голова её откинулась вбок, звон ударил в уши, и она рухнула на пол, почувствовав, как лицо горит от боли, а глаза застилает темнота.
Но даже лёжа на холодном полу, она поднялась на локти. В её взгляде — огонь. Ярость. Отчаяние, выкованное в броню.
— Вот об этом и речь! — выдохнула она, срываясь. — Это — ты. Это вся твоя суть.
— Хочешь, чтобы я тебя убил?! — закричал он, как обезумевший. Вены на шее вздулись, голос сорвался в нечто нелюдское.
— Я не хочу умирать, — ответила она, — но и умолять тебя не буду. Я не из тех, кто клянчит пощаду. Убей — и будешь жить с этим. Ты заслуживаешь сам себя.
Он схватил её за руку, толкнул, как куклу, и она снова упала, врезавшись плечом в край кровати, лицом в пол. Боль прошла насквозь, выкатив слёзы, но она не закричала. Не теперь. Не ради него.
— Как ты посмела со мной так разговаривать?! — взревел он.
И тогда она поднялась. Нет — вырвалась. Из боли. Из страха. Из себя.
— Провались, — выплюнула она. — Надеюсь, никогда больше не увижу тебя. Ни в этой жизни, ни в следующей. Я вычеркну тебя. Я уже начала.
Он рвался к ней. Последними словами. Последней злобой.
— Не думай, что я буду тебя искать! Я заслуживаю лучшего, чем ты, шлюха!
Она не ответила.
Просто молча прошла мимо. Не обернулась. Не дрогнула. Не позволила ни одному слову вырваться в ответ.
Каждое движение давалось с трудом. Боль отзывалась в мышцах, в рёбрах, в животе — будто кто-то прошёлся по ней изнутри острыми лезвиями. Но Элисон шла. Не потому что могла. Потому что не могла позволить себе остановиться.
Она спустилась по лестнице, крепко вцепившись в перила. Лестничные пролёты казались бесконечными, каждый шаг был испытанием. Но она не упала. Не замедлилась. Не позволила себе упасть — ни телом, ни духом.
У подножия лестницы её встретила служанка.
Она стояла у стены, с аккуратно сложенными руками, и в её лице что-то дрогнуло, когда взгляд упал на Элисон. Ни одного слова. Только глаза — полные осторожности, тревоги... и страха.
Их взгляды пересеклись.
В её глазах — ужас и сочувствие. В глазах Элисон — решимость, сдержанная боль, и усталость, такая плотная, будто она несла на себе сотню невидимых килограммов.
На долю секунды они просто смотрели друг на друга. Между ними — пустота коридора, обрамлённая тишиной, и воздух, натянутый, как струна.
— Могу я вас проводить? — голос служанки прозвучал мягко, но в нём дрожало непрошеное участие.
— Нет, — тихо сказала Элисон. — Спасибо.
Она собиралась сделать шаг, но в животе резко кольнуло болью, остаточный отклик удара, и она невольно стиснула зубы. Потом выпрямилась.
— Я сама справлюсь.
Служанка не пошевелилась. Только смотрела ей вслед, будто интуитивно понимала — сейчас рядом не должно быть слов. Только молчание. Только пространство, которое нужно уступить.
Элисон подошла к двери, остановилась. Взялась за ручку. Мгновение стояла, будто что-то внутри неё ещё колебалось. Но не обернулась. Не дрогнула.
Она вышла.
Элисон стояла на безупречно вымощенном тротуаре, окружённая тишиной, которая не обещала покоя. Богатый район сиял глянцевой безупречностью — аккуратные фасады особняков, идеально подстриженные изгороди, глянцевые автомобили за коваными воротами. Уличные фонари здесь были не просто источниками света, а частью дизайнерской концепции: тёплый свет струился мягко, подчеркивая геометрию домов и дорог, будто даже ночь здесь должна была выглядеть красиво.
Но этой красоте было всё равно на неё.
Ни один дом не смотрел в её сторону с сочувствием. Ни одно окно не манило теплом. Она чувствовала себя чужой в этом безмолвном великолепии — как гостья в музее, где всё слишком дорогого стоит, чтобы к нему прикасаться. Боль в теле напоминала о себе с каждым шагом, но Элисон лишь сжала зубы, не позволяя себе остановиться.