— И ты стала смелее, — тихо сказал он, глядя ей прямо в глаза. — Это нравится мне гораздо больше, чем должно.
— Иногда я могу быть смелой, — прошептала она, а её пальцы прошлись по его плечам.
— Только для меня, — его рука сжала её талию. — Только.
Её улыбка была одновременно вызовом и нежностью.
Он уже был обнажён по пояс — тело, словно высеченное из мрамора, тёплое, живое, чуждо нежности, но манящее. Его кожа излучала жар, и, когда он приблизился, Элисон почувствовала, как он заполняет собой всё пространство. Словно только он и существовал в этой комнате. Словно её дыхание, её пульс — всё зависело от него.
Он наклонился, провёл губами по линии её груди — медленно, почти мучительно, и в этом движении было нечто пугающе-терпеливое. Как будто он смаковал каждую секунду, как будто знал, насколько безумно это сводит её с ума. Её пальцы сами нашли его спину — горячую, натянутую, живую. Она вцепилась в него, как будто искала опору.
Он поднял взгляд. Медленно. Властно. Глубокий, насыщенный, тяжёлый от желания взгляд прожигал её насквозь.
— Сними, — сказал он, голосом, от которого дрожала не только она — дрожал воздух вокруг. Это не было просьбой. Это был приказ, шелестящий, как лезвие.
Но она не успела пошевелиться — он сам уже тянулся к застёжке её белья. Стянул с неё кружевной бюстгальтер медленно, будто обнажал не тело, а нечто запретное, священное. И в его лице читалась такая сосредоточенность, будто он развязывает не ленту — а собственную одержимость.
Ткань соскользнула, упала на постель, и он замер. Его обнажённая грудь тяжело вздымалась. Глаза стали лениво-хищными. Как у зверя, наконец получившего добычу.
Он посмотрел на её грудь — и на его лице появилось выражение, от которого у неё вспыхнули щёки. Он не моргнул. Просто смотрел.
— Чёрт… — выдохнул он, голос срывался. — Они стали больше.
Её дыхание спуталось. Она дрожащими руками попыталась прикрыться. Но Уилл тут же перехватил её запястья — мягко, но так, что спорить стало невозможным.
— Не смей. — Его голос стал глуже. — Ты не понимаешь, как ты выглядишь. Как ты изменилась. И как сильно я этого хочу.
Он опустил её руки вдоль тела, и пальцы скользнули по её коже, будто утверждая право владения. Его ладонь легла на грудь — тёплая, широкая, сильная. Он сжал её немного, приподняв, и провёл большим пальцем по соску. Он стал твёрдым, напряжённым, и Элисон тихо выдохнула, прижавшись к нему сильнее.
— Мягче… тяжелее… — его голос дрогнул. — Всё это — моё. Я хочу чувствовать это. Целиком.
Он наклонился. Его губы обхватили её сосок — сначала нежно, обводя языком, потом глубже, сдержанно, но с жадностью. Он втянул его в рот, прикусил. Грациозно, жёстко. Чередуя ласку и наказание.
Её тело выгнулось к нему. Она не могла ни сдержаться, ни спрятаться. Только вцепиться в его волосы, впиться пальцами в его затылок, тянуть на себя, требовать — и молить.
Он снова зарычал — низко, в горло, с этим животным тоном, от которого дрожь разлеталась по её животу. Вторую грудь он ласкал рукой — очерчивал круги, подушечками пальцев, дразняще легко, пока губы продолжали терзать первую.
— Элисон, — прошептал он между поцелуями. — Ты даже не представляешь, какой стала. И как ты на меня действуешь.
Он поднял глаза.
— Ты чувствуешь, как твоя кожа горит подо мной? Это потому что ты моя.
Она хотела что-то сказать — неуверенно, дрожащим голосом — но он не дал ей возможности. Его рука скользнула к талии, сжав чуть сильнее, прижимая её к себе. Его торс прижался к её телу — кожа к коже. Горячо. Властвующе.
— Это всё для меня, Элисон. Ты. Вся. До последней клеточки.
Он снова опустился к её груди — жадно, будто пытался запомнить вкус. И она поняла: он больше не отпустит. Никогда.
Уилл встал у края кровати, позволив тишине наполнить комнату, будто даже воздух затаил дыхание. Его пальцы неспешно расстегнули пуговицы на брюках — одна за другой, с ленивой уверенностью охотника, который знает: добыча от него уже не убежит. Он не торопился, словно получал удовольствие от самого процесса — от её взгляда, прикованного к каждому его движению.
Ткань упала на пол, и он выпрямился. Тело — как выточенное из мрамора, с мускулами, натянутыми на костях, как струны. Но взгляд Элисон был прикован не к этому. Он был обнажён, и член его — твёрдый, готовый, дерзко направленный вперёд — был как олицетворение желания, мужской силы и властности, которую он не собирался прятать. Она не могла отвести глаз, дыхание её сбилось, губы приоткрылись, а в животе свело от предвкушения.
— Тебе нравится, что ты видишь? — спросил он тихо, почти шепотом, в его голосе чувствовалась тёмная насмешка.