Уилл выругался сквозь сжатые зубы, откинул волосы со лба, его глаза пылали — не страстью, нет, вожделением. Он смотрел на неё так, словно она была его собственностью, игрушкой, его самкой, на которую он имел полное право.
— Боже, Элисон… — прохрипел он, — я схожу с ума от твоего тела. От того, как ты дёргаешься подо мной… как стонешь, когда я заполняю тебя до конца.
Он схватил её за бедро, подтянул ещё ближе к себе, ещё глубже. Его бёдра врезались в неё без пощады, а цепочка на его шее, блестевшая от пота, скользнула по её груди. Элисон задыхалась, вцепившись ногтями в его спину, оставляя красные полосы — и он зарычал от удовольствия.
— Детка, оставь мне эти следы. Пусть все знают, кто тебя трахал так, что ты не сможешь ходить. — Он схватил её запястья, зажал над головой одной рукой, вдавливая её в постель, а другой начал грубо массировать её грудь, пока сосок не стал налитым и чувствительным до боли.
— Ты вся моя, слышишь? — Он сжал её горло, контролируя дыхание, но не причиняя вреда — только власть, только ощущение, что в эту секунду он управлял всем: её телом, её мыслями, даже её воздухом.
— Скажи это. Скажи, кому принадлежит твоя киска.
— Тебе… — прошептала она, голос прервался стоном. — Только тебе, Уилл.
— Вот так, — он улыбнулся, мрачно, опасно. — Потому что если кто-то ещё посмеет даже посмотреть на тебя… я сломаю ему кости. А тебя накажу за то, что позволила.
Он сменил угол, начал входить в неё сильнее, глубже. Каждый толчок был будто удар — и она ощущала это не только телом, но и в голове: она тонула в нём, в этой дикой смеси боли и наслаждения, границы стирались, оставаясь только он — владеющий, берущий, добивающийся до последнего.
Она закричала, потеряв контроль, и он рывком отодвинулся — только чтобы перевернуть её на живот, одним движением.
— Я не закончил, — прорычал он, резко вонзаясь в неё сзади. — А теперь… чувствуй меня по-настоящему.
Её пальцы сжались в простынях, тело выгнулось под ним, губы дрожали от звуков, которые она уже не могла сдерживать. Уилл трахал её без пощады, жёстко, властно, пока её сознание не помутнело от оргазма, взрывающегося внутри неё, как грозовой раскат.
А он продолжал. Сжимая её талию, оставляя следы, двигаясь в ней, будто это был его последний чёртов шанс показать, кому она принадлежит.
— Моё, — выдохнул он, вжимаясь в неё в последний, особенно глубокий толчок. — Всё твоё тело, каждый звук, каждый стон… всё. моё.
Уилл задыхался от желания, как дикий зверь, получивший наконец то, что считал своим по праву. Его движения стали более резкими, уверенными — он будто выжигал в её теле свою власть. Ритм был грубым, хищным, безумно интимным.
Он наклонился, прошептав ей в ухо:
— Ты даже не представляешь, как безумно я люблю, когда ты подо мной. Такая покорная… такая дерзкая… такая грешно красивая, — голос его хрипел, едва сдерживая натиск.
Его ладонь скользнула вниз по её спине, затем — по округлой линии ягодиц. Он задержался на ней, сжал чуть сильнее, будто проверяя, как много она готова вынести, и вдруг — щёлкнул шлепком по коже, оставив на ней жаркий след. Не больно. Но властно. Властно до дрожи.
Элисон всхлипнула от неожиданности, её тело выгнулось навстречу, как будто само просило ещё.
— Вот так, — выдохнул он, — слушай, как ты звучишь.
Он снова толкнулся в неё, глубоко, точно, пока цепочка на его шее не коснулась её подбородка. Элисон подняла взгляд, вцепившись в неё, будто могла через неё удержать контроль — но его не было. Он сломал её этой ночью.
А потом он наклонился. Его губы скользнули вдоль её шеи, оставляя влажный след, язык обвёл изгиб ключицы, и... он слегка укусил её за шею — не до крови, нет — ровно настолько, чтобы она вскрикнула и почувствовала, что он не может остановиться. Что её вкус, её кожа, её податливость — всё это сводило его с ума.
— Ты чувствуешь? — прошипел он, удерживая её за бёдра, вжимая в себя с каждым ударом всё глубже. — Как твоё тело создано под меня. Как я владею тобой до последнего дыхания.
Она лишь стонала в ответ, уткнувшись лицом в простыню. Её руки дрожали, бёдра горели, а внутри пульсировало удовольствие, близкое к безумию.
Он вжимался в неё снова и снова, пока мир не исчез. Остался только их слияние. Их ритм. Их игра — опасная, запретная, настоящая.
И когда она выгнулась в последнем крике, растворяясь в сладкой агонии, он ещё несколько раз медленно вошёл в неё, словно смаковал, наслаждаясь финальной дрожью её тела под собой.
Он застонал, стиснув зубы, и с последним толчком погрузился до конца, чувствуя, как её губы охватывают его, податливо, послушно — так, как он хотел. Как он приказал. Он смотрел вниз, на неё, широко раскрывшую рот, с чуть дрожащими ресницами, и этот образ прожигал ему грудь.