— Вот так, детка… — прохрипел он, сжав её волосы в кулаке. — Ты знала, что тебя ждёт. Хотела поиграть в дерзкую? Получила.
Он чувствовал, как её горло сжимается, когда она начала глотать, покорно, без лишних слов. Его голос стал ниже, жестче:
— Ты думаешь, я позволю тебе трепаться о других мужчинах? — он чуть дернул её за волосы, заставляя посмотреть на него снизу вверх. — Ещё раз такое повторишь — неделю ходить не сможешь, ясно? Я не делюсь. Никогда.
Она кивнула, не в силах ответить. А он, не отрывая взгляда от её покрасневших губ, наклонился, прижал пальцами её подбородок и жадно впился в её рот, с привкусом своей ревности и власти.
— Моя, — прошептал он ей в губы, будто метил её, душил этой истиной. — Навсегда.
Страсть схлынула так же резко, как накрыла. Уилл тяжело выдохнул и упал на спину, позволив голове опуститься на подушку. Его грудь ходила часто, мышцы под кожей всё ещё подрагивали от пережитого напряжения. На губах играла тёмная, удовлетворённая улыбка — опасная, лениво-хищная, словно он всё ещё держал контроль над самым тонким, самым уязвимым местом её души.
Взгляд его тёмно-голубых глаз стал мягче, но внутри всё ещё тлели искры — собственничество, ревность, то самое глубокое чувство, от которого у Элисон по спине пробегали мурашки.
— Иди ко мне, — негромко произнёс он, едва приподняв руку. Командно, но спокойно — таким тоном, от которого невозможно отказаться.
Элисон, ещё не оправившаяся от шторма эмоций, медленно натянула одеяло на плечи. Ткань ласково коснулась её горячей кожи, и она на секунду прикрыла глаза — будто собиралась с силами. Потом, послушно, почти инстинктивно, двинулась к нему. Улеглась на его грудь, ощущая каждое движение его тела, каждую вибрацию дыхания.
Он был её тихой бурей. Её хаосом. Её единственным спасением — и самой страшной опасностью.
Она положила ладонь ему на грудь и почувствовала его сердце — сильное, тяжелое, уверенное. Оно билось не идеально ровно, как у человека спокойного, а так, как будто внутри всё ещё бушевало эхо прожитой минуты. И её собственное сердце ответило тем же ритмом.
Его рука обвила её талию, подтянув ближе. Сильные пальцы прижали её так, будто он боялся, что она исчезнет, если отпустить хоть на секунду.
— Ты прекрасно выглядишь, — произнёс он тихо, почти задумчиво, но в голосе слышалось нечто большее, чем просто комплимент. Словно он признавался в том, что не может насытиться ею.
Она тихо засмеялась, уткнувшись носом в его кожу. Но смех оборвался, когда он заговорил снова — уже совершенно другим тоном.
— Элисон.
Она подняла глаза. Его голос стал ниже… плотнее… опаснее. Воздух в комнате будто потяжелел.
— М?…
— Почему ты не улетела с мамой. И нашим сыном?
Она замерла. Сердце болезненно ударило в груди.
Его взгляд не отрывался от неё — пронизывающий, требовательный, почти жестокий. Он смотрел так, словно видел каждую её мысль, каждую ложь, которой она пытается себя успокоить.
— Ты ведь понимаешь… — его пальцы медленно скользнули по её волосам, но это прикосновение не успокаивало — оно предупреждало. — …что рядом со мной тебе небезопасно. Что рядом со мной опасно всем, кто тебе дорог.
Элисон опустила взгляд, едва не зажмурилась.
— Я боюсь… — прошептала она. — Боюсь тебя потерять.
Уилл горько усмехнулся. Это была не радость. Это была боль, спрятанная под маской силы.
— Разве не этого ты хотела?
Его руки всё ещё держали её крепко, но слова резали остро.
— Чтобы я исчез. Чтобы меня не было в твоей жизни.
Элисон резко села, прижав одеяло к груди — словно щит. Её дыхание сбилось, а глаза заблестели нервным огнём.
— Я никогда не хотела тебе смерти, Уилл! — её голос сорвался, хриплый от эмоций. — Да, я хотела, чтобы ты… отступил. Чтобы дал мне дышать. После твоей измены я просто…
— Стоп. — Он резко сел, будто его ударили током. В комнате словно что-то хрустнуло.
Голос — натянутый, опасно тихий.
— Что ты сказала?
Он смотрел на неё так, будто мир сузился до одной точки — до её слов. Плечи напряглись, мышцы на челюсти заиграли, дыхание стало короче. Его глаза… тёмные, стальные, привычно хищные — сейчас метали молнии.
Он медленно наклонился вперёд, будто приближался взглядом, сантиметр за сантиметром, как зверь, загнанный в угол — но всё ещё готовый рвать.
— Почему ты говоришь, что я изменял тебе? — каждое слово — хлёсткое, как удар.
— Когда?
Он говорил тихо… слишком тихо.
И от этого было страшнее, чем если бы он сорвался на крик.