— Расскажи мне о нашем сыне, — тихо произнёс он. — Я хочу знать всё.
Он сглотнул.
— Как он рос эти пять лет? Каким было его первое слово?
Элисон глубоко вдохнула — и в её взгляде появилось то особое тепло, которое бывает только у женщин, прошедших через одиночное материнство.
— Первое слово… — она улыбнулась так мягко, что у него перехватило дыхание. — Было «мама».
Она коснулась пальцами его груди, как будто делилась чем-то священным.
— Он сказал его неожиданно. Мы сидели на полу, играли, а он поднял на меня глаза — серьёзные, сосредоточенные — и вдруг… «мама». Тихо, едва слышно, но так уверенно. Я застыла.
Она рассмеялась тем светлым, почти девичьим смехом.
— Я думала, что послышалось. А он ещё раз повторил — уже громче. И улыбнулся… той своей крошечной улыбкой без зубов.
Уилл слушал, почти не мигая.
Элисон продолжала, её голос был мягким, погружённым в воспоминания:
— А первые шаги… Господи, это был цирк.
Она засмеялась, качнув головой.
— Он падал каждые два шага. И каждый раз так сердился, что хмурил брови, как ты. Маленький, упрямый…
Она ткнула Уилла пальцем в грудь.
— Прямо копия тебя. Если не получалось — злился, топал ножкой, потом снова вставал и упорно шёл вперёд.
Её смех постепенно сменился тишиной — не грустной, а светлой.
— Первые месяцы были ужасно сложными, — призналась она. — Я не спала ночами.
Её голос дрогнул.
— Иногда он плакал без остановки, от коликов. Иногда температура поднималась до сорока, и я сидела с ним на руках, пока жар спадал, боясь даже моргнуть.
Она коснулась своей ладонью его руки — легко, благодарно.
— И я всё время думала, что делаю что-то не так. Что я не справляюсь.
Она на секунду замолчала — будто проживала всё снова.
— Я запомнила ночь, когда ему было восемь месяцев. Он плакал три часа подряд, и я уже не чувствовала рук. Держала его, укачивала, пела ему. И вдруг… он взял мою руку, прижался к ней и заснул. Я сидела на полу кухни, обняв его, и плакала. Не от усталости…
Она выдохнула.
— От счастья, что он доверил мне успокоить его.
Уилл почувствовал, как внутри что-то ломается — будто то, что он потерял, внезапно стало слишком реальным.
Он провёл ладонью по её волосам, сжал прядь между пальцами.
— Я бы хотел быть рядом, — тихо сказал он. — С самого начала.
Она не ответила сразу. Только погладила его грудь кончиками пальцев.
Через минуту он продолжил, уже другим тоном — мягким, мечтательным:
— Я бы хотел быть рядом, когда родится наша дочь.
Элисон приподнялась на локте, удивлённо посмотрела на него.
Её глаза округлились — и в них загорелась тёплая искорка.
— Дочь? — переспросила она, в улыбке появилось что-то нежное. — Почему ты решил, что у нас будет девочка?
Он провёл пальцем по линии её скулы, словно рисуя идеальный контур.
— Потому что я хочу маленькую копию тебя, — произнёс он. — Чтобы она была такой же красивой, упрямой… с твоими глазами. С твоей улыбкой.
Щёки Элисон вспыхнули, она снова прильнула к его груди, укрываясь под его рукой.
Он обнял её крепко, так, будто хотел удержать всё, что только что услышал.
— Я люблю тебя, Уилл Хадсон, — прошептала она, прижимаясь ближе. — Даже когда ты невыносим. И раздражаешь меня до чёртиков. Всё равно люблю.
Он фыркнул, усмехнувшись сквозь нежность:
— Ты такая романтичная, Элисон Миллер.
Она тихонько засмеялась и уткнулась ему в плечо, будто нашла место, где наконец-то можно выдохнуть.
А он только крепче обнял её, словно знал, что в эту ночь он получил гораздо больше, чем мог попросить.
Но спустя мгновение выражение лица Уилла изменилось.
Его взгляд потемнел, стал внимательным, настороженным — таким, от которого у Элисон мурашки пробегали по коже.
Он задумчиво сжал губы, будто только сейчас осознал что-то тревожное.
— Почему ты вернулась так поздно? — спросил он слишком тихо, почти ровно. Это «ровно» было опаснее любого крика. — Где ты была всё это время?
Элисон почувствовала, как внутри всё сжалось.
Правда — единственная, но отвратительно неудобная.
Она знала: скрывать бесполезно.
— Я заехала в свою квартиру, — произнесла она, отводя взгляд, будто стены могли выдержать его реакцию лучше, чем она сама. — Мне нужно было полить цветы… забрать вещи.
Изменение в его лице было почти физическим.
Он резко подался вперёд, будто воздух стал недостаточным.
Глаза сузились, линия челюсти напряглась.
— Ты серьёзно? — спросил он, и в голосе прозвучал холод, смешанный с паникой. — Элисон, ты понимаешь, что за тобой могут следить? Что преступник мог ждать именно там?