Она снова взглянула на экран телефона. Адрес, который прислал Ник, пульсировал в памяти, как единственный маяк. Но её мысли уже были далеко. Дом, безопасность — всё это стало вторичным. Первичным было предательство. Его предательство.
Ник, с его гладкими фразами, уверенным голосом и обещаниями, что всё под контролем. Ник, который знал, куда она идёт, и не остановил её. И теперь она здесь — на улице, где даже воздух казался чужим, пропитанным чужими ароматами, чужими деньгами, чужими судьбами. Но это не пугало её. Это злило.
Её пальцы сжали телефон, будто это был его горло. В голове уже складывались слова, которые она скажет ему при встрече.
***
Ник ворочался в постели, словно пытался найти укромное место даже среди мягких складок одеяла, где мысли не смогли бы его достать. Но они возвращались снова и снова, как шум прибоя, беспощадные и навязчивые. В комнате стояла гнетущая тишина, нарушаемая лишь едва слышным тиканьем старых настенных часов. В ней было что-то особенно нервирующее — ожидание, сжавшее воздух до предела.
Он уже начал думать, что эта ночь не принесёт ни сна, ни облегчения, как вдруг за окном раздался звук мотора. Он поднял голову с подушки, затаив дыхание. Фары на мгновение осветили потолок комнаты, а затем исчезли, растворившись в ночи. Ник сел на кровати, сжав пальцы в кулаки. Сердце застучало чаще. Это могла быть она.
Скрип тормозов, глухой хлопок закрывающейся двери. Затем — тишина. Глубокая, как бездна. Ник подошёл к двери своей комнаты, прижался к ней щекой, вслушиваясь. Он уловил мягкие, осторожные шаги и тихий щелчок замка в соседней комнате. Элисон вернулась.
Он сжал челюсти. Захотелось сразу пойти к ней, спросить, что произошло, всё ли в порядке. Но его собственные страхи, чувство вины, сковали движения. Он знал — её возвращение значит одно: она пережила что-то, что не рассказывается между делом. Что-то, что нельзя вытянуть силой.
Он стоял в темноте, прислонившись к двери, словно в нерешительности между прошлым и настоящим, между вопросом и молчанием. И в конечном итоге выбрал второе. Позволил тишине вновь воцариться в доме. Позволил ночи прикрыть тревогу.
Вернувшись в кровать, Ник лёг, уставившись в потолок. Он закрыл глаза, но не отключился от реальности — наоборот, каждое биение сердца отзывалось стуком в висках. И он знал: утро не избавит его от тяжести, но даст шанс сказать то, чего он не смог этой ночью.
Ночь для Элисон превратилась в бесконечную муку. Боль в животе не давала ей покоя, разрывая тонкими, острыми всплесками каждую попытку заснуть. Она ворочалась в постели, то и дело вскакивая, чтобы снова вернуться в пустую, холодную ванную, где тишина усиливала её одиночество. Каждое движение отдавалось в теле напряжением, каждый вздох напоминал о слабости, которую она ненавидела ощущать в себе.
Время тянулось, как вязкая патока, не желая отпускать её в утро. И когда наконец первые тусклые лучи пробились сквозь занавеси, Элисон встала, чувствуя себя выжженной изнутри. Боль, усталость и пустота шли с ней след в след.
Голод скрутил её желудок, напоминая, что тело требовало хоть какой-то заботы. Но еда казалась ей чуждой, нелепой. Словно в этом новом дне для неё уже не осталось ничего привычного.
На кухне она автоматически принялась нарезать овощи, заставляя себя сосредоточиться на простых действиях — лишь бы не дать себе развалиться окончательно.
И в этот момент из-за стены донёсся голос Ника:
— Ты вернулась?
Вопрос, брошенный в полусонную тишину, ударил по ней сильнее любого обвинения. Как щелчок по ране, которую она тщетно пыталась залечить.
Элисон замерла на секунду. Затем медленно повернула голову, её лицо оставалось спокойным, но в глазах зажглась ярость.
— А я не должна была? — её голос был острым, как лезвие, и холодным, как сталь. Она не посмотрела на него, только сильнее сжала нож в руке, продолжая нарезать овощи, будто это могло спасти её от разрыва внутри.
Ник замялся на пороге, словно не зная, стоит ли ему заходить дальше. В его голосе прозвучала поспешная попытка загладить вину:
— Прости... Я не так хотел сказать. Ты... ты в порядке?
Но было уже поздно. Словно запертую слишком долго лавину, её гнев прорвало.
Элисон резко отбросила нож. Он ударился о стол с таким звуком, что Ник вздрогнул.
— Достаточно этого цирка! — выкрикнула она, оборачиваясь к нему.
Её плечи дрожали от напряжения. Лицо, обычно такое сдержанное, теперь было искажено гневом и болью. Слёзы стояли в глазах, но она яростно удерживала их, отказываясь показать слабость.
Её грудь тяжело вздымалась. Все обиды, страхи и предательство прошлой ночи слились в один всепоглощающий вихрь внутри неё.