Когда свет лампы ударил в его лицо, Элисон остолбенела.
Дыхание вырвалось из груди рывком, пальцы вцепились в потрескавшуюся кожу дивана, а по горлу прокатился ком, мешающий дышать.
— Нет… — прошептала она, едва слышно, будто даже собственный голос не верил сказанному. — Нет, этого не может быть…
Но он стоял перед ней. Живой. Реальный.
Человек, чьё присутствие рушило остатки её безопасной картины мира.
Дрожь пронзила руки, ноги, спину — и стоило ей лишь чуть отклониться, попытаться подняться, как чьи-то грубые ладони резко вдавили её обратно в кожу сиденья.
Она тяжело и часто дышала, уже осознавая, что двигаться — значит погубить не только себя.
В этот момент она почувствовала — не просто тонкий ствол —
а ледяной, идеально отполированный металл, упирающийся прямо в живот.
В живот, где билось самое дорогое.
— Убери… это… — выдавила она сквозь зубы, нежеланием выдавать страх, который хлестал её по нервам, как электрический ток.
Мужчина — тот, кого она знала — лениво усмехнулся, наклоняя голову, словно рассматривая её как интересный экспонат, а не человека.
— Что так вздрогнула, принцесса? — лениво произнёс он, а глаза блеснули холодной догадкой.
— Что там? Мы снова ждём пополнение в «династии Хадсонов»?
Он фальшиво вскинул брови, играя в дешевый театр, будто на сцене:
— О, вау… я угадал?
Он щёлкнул пальцами, как победитель дешёвой викторины.
Теперь свет падал на него полностью:
не куртка, не панк-стиль, не бомж-эстетика.
Это был человек, привыкший к улицам, но дорогим и опасным.
Чёрная хлопковая футболка LA Grit, натянутая на жилистое спортивное тело. Узкие тёмные джинсы, потертые на коленях — но Брендовые. Белые Nike Air Force, сбитые, но дорогие, тонкая цепочка на шее блеснула холодным металлом, на руках — тактические перчатки без пальцев, не дешёвый рынок, а военное снаряжение
В его облике сочетались улица, деньги, ярость и эго —
типичный представитель тех, кто рождается в Лос-Анджелесе среди тёплого воздуха, ночных сделок и криминальных районов, а не в подворотнях.
Элисон смотрела на него так, будто хотела разорвать его взглядом.
— Из-за меня? — выкрикнула она, прерывая собственный страх. —
Ты хочешь убить Уилла из-за меня?
Он расхохотался.
Хрипло, громко, соткав смех из ненависти и удовольствия.
Смех эхом разнёсся по пустому ангару, и двое других мужчин, стоящих неподалёку, обменялись ухмылками, будто это было шоу.
— Девочка, ты из себя слишком много воображаешь, — усмехнулся он, отводя взгляд, будто ей делали честь просто отвечая.
— Если б я хотел тебя — ты была бы у меня в любую ночь, без цирка.
Его голос стал ниже, жестче, массивнее, словно каждое слово было кирпичом, вложенным в стену ненависти.
— С Уиллом — другое.
И его лицо исказилось так, будто имя само вызывало у него рвотный рефлекс.
— Он раздражает меня тем, что всё ещё дышит, что живёт, что ходит, улыбается и верит, что ему всё можно.
Он шагнул к ней ближе.
Так близко, что она почувствовала запах — не дешёвого алкоголя, а дорогих сигар и ночного асфальта.
— Ты знаешь это чувство, Элисон?
— Когда ненависть становится более настоящей, чем воздух в лёгких?
Когда думаешь:
«Если он исчезнет — мир станет легче»?
Он наклонился, так что их глаза встретились —
и она увидела в его взгляде бездну, в которой уже не было человека.
— Ты тоже его ненавидела.
— Не притворяйся.
— Сегодня всё закончится.
— Что ты несёшь?! — сорвалось у неё криком, но в этот миг
мужчина справа развернул плечо и ударил её по лицу всей массой.
Звук был оглушительным.
Мир на миг стал белым.
Вкус крови — мгновенным.
Не просто удар.
Предупреждение.
— Ты что творишь, кретин?! — внезапно сорвался он. Его голос разрезал воздух, как выстрел, и тишина послушно рухнула ему к ногам.
Не давая никому возможности осознать сказанное, Джеймс резко поднял руку — и звук выстрела оглушительным ударом рассёк пространство.
Грохот заполнил помещение так плотно, будто стены сами содрогнулись.
Парень, сидевший рядом с Элисон, рухнул на бетон, взвизгнув не человеческим, а звериным криком. Он схватился за простреленную ногу, а тёплая кровь рванула наружу мгновенно, заливая серый пол ярко-алым пятном.
Элисон зажала уши и съёжилась, сильнее прижимая подбородок к груди. Сердце колотилось так, будто хотело сбежать из её тела быстрее, чем она сама. Губа, разбитая ударом, пульсировала тупой нестерпимой болью; кровь медленно стекала по подбородку, оставляя солёный привкус отчаяния.
Джеймс даже не посмотрел на раненого.
Стрелял он так, будто избавлялся от назойливой мухи.