Джеймс ухватил этот момент — и, будто играя, бросил биту на бетон так, словно от неё больше не было толку, а затем неторопливо достал из пояса чёрный пистолет.
Холодный металл блеснул в тусклом свете, как идеальная точка в конце приговора.
Уилл понимал: выстрел может прозвучать в любую секунду.
Но он не моргнул.
Он не отступил.
— Значит, всё это время был ты? Всё это — ради того, чтобы убить меня? — его голос сорвался, как наждачная бумага, но в нём не было страха. Только ярость и неверие.
Джеймс не шелохнулся.
Не отвёл глаза.
Его лицо оставалось бесчувственным, будто он наблюдал за тем, как падает домино.
— Тише. Зачем кричать? — протянул он лениво. — Да, это был я. И знаешь что? Мне это нравилось.
Он усмехнулся — не громко, не истерично — так, как улыбаются люди, уверенные в своей власти над чужой жизнью.
Уилл почувствовал, как пол под ногами стал зыбким — не от боли, а от осознания масштаба предательства.
— Тот… таинственный поклонник Элисон… тоже ты?
Слова дались ему с трудом — как признание себе самого страшного варианта.
Джеймс поднял бровь, будто этот вопрос его забавлял.
И просто… подмигнул, как шутник, выдавший старший козырь.
— В яблочко.
Смех, сорвавшийся затем, был не громким — но страшным.
Это был смех человека, который планировал разрушение не один день, не один месяц — а жил этим годами.
И в этот момент Уилл понял:
Он не просто хочет его смерти — он жил ради неё.
Уилл сжал виски, будто пытаясь удержать расползающийся в черепе хаос. Его взгляд метался по лицу Джеймса — знакомому и чужому одновременно. Что-то внутри него не желало принимать реальность, отказываясь соединить два образа: брат, с кем он делил дом, и человек, стоящий перед ним сейчас, пропитанный ненавистью.
— Зачем?
Он едва узнал собственный голос — глухой, надломленный, пропитанный неверием.
— Зачем всё это? Какой чёрт побудил тебя пойти так далеко?
На лице Джеймса не дрогнул ни один мускул. Только омерзительная холодность, как будто он говорил не о человеческих судьбах, а о скучной бухгалтерской отчётности.
— Ты.
Одно короткое слово, брошенное уже не как обвинение — как приговор.
Он шагнул ближе, и свет от разбитого настенного бра открыл его глаза — не пустые, не безумные… а обиженные и злые, как у человека, которому слишком долго нечем дышать.
— Нужна твоя смерть, Уилл, — произнёс он ровно, без пафоса, будто озвучивал пункт планёрки. — Только она откроет мне доступ ко всему, что построил отец.
Эти слова легли между ними, как топор. Даже воздух в заброшенном помещении стал тяжелее.
Уилл не отступил — не мог. Но внутри его словно разрезали пополам: то, что он считал семьёй, рассыпалось в пыль прямо перед ним.
Джеймс говорил дальше, словно вскрывал старую гнойную рану:
— Я никогда тебя не любил. Никогда не считал братом. Я был твоей тенью — вечным "тоже сыном".
Он облизнул пересохшие губы, и в его голосе впервые звучала боль, почти человеческая.
— "Молодец, Уилл”, “Смотри на него, Джеймс”, “Учись, Джеймс”… — он передразнил чужой голос с такой точностью, что Уилл вздрогнул. — Я всю жизнь слушал эти слова… знаешь, что они делали? Вгрызались в мозг изнутри.
Он говорил так спокойно, будто наконец нашёл аудиторию, которая обязана выслушать.
— Отец восхищался тобой. Будто ты был идеальным сыном, идеальным проектом. А я? Я был декоративным фоном. Грязной пометкой в семейной летописи.
Уилл напрягся, сжав челюсть — ему казалось, что воздух режет лёгкие.
Он не хотел жалеть этого человека — но понимал, что монстр, стоящий перед ним, вырос не на пустом месте.
— Ты понимаешь, что мог просто поговорить со мной? — голос Уилла сорвался, но был искренним. — Мне не было дела до наследства. У меня есть свой бизнес, свои деньги. Я сам всё сделал. Я мог сказать отцу…
Джеймс фыркнул, усмехнувшись так, будто услышал детскую сказку.
— Поговорить?
Его глаза вспыхнули диким блеском.
— Ты правда веришь, что такое решается разговором? В мире, где у одних всё в руках, а другим кидают крохи, как собаке под столом?
Он резко выдохнул, на мгновение утрачивая контроль — словно его сорвали с цепи.
— Я хотел убить отца первым. Да. — Он сказал это почти буднично. — Думал: "Сдохнет он — всё станет моим".
Он пожал плечами.
— А потом выясняется — всё переписано на тебя. Легально. Чисто. Без вариантов.
Он наклонился чуть ближе, его лицо освещал желтоватый свет лампы, подчёркивая жуткое удовольствие.
— Но если умрёшь ты…
Он слегка постучал пальцем по собственному виску.
— …все активы переходят мне. По закону. Красиво. Чисто. Без суда и прессы.