Джеймс продолжал улыбаться — медленно, раскатисто, так, как улыбаются люди, которые наконец-то дождались момента, ради которого жили. Его гордость была почти осязаемой, она висела в воздухе как дым, отравляя каждое слово.
— Да ты просто идиот, Уилл, — произнёс он лениво, с тягучим презрением, будто смаковал каждую букву. — Ты ходил по кругу, как домашний пес, пока я нанимал людей следить за тобой. И знаешь что? Ты даже не замечал крыс.
Он начал саркастично хлопать, как будто награждал его медалью, и это звучало хуже, чем любой удар.
— Питера ты раскрыл быстро. Тут я не спорю. Браво.
Он резко прекратил хлопки — точно перешёл к новой сцене пьесы.
И затем произнёс это не меняя голоса, будто обсуждал вечернюю доставку еды:
— Да, я убил его.
Он выдохнул чуть глубже, и уголки губ дрогнули — не из сожаления, а из искреннего удовлетворения, будто вспоминал любимую победу.
Элисон ощутила, как мир на долю секунды перестал существовать. Голова закружилась, будто пол под ней провалился. В первый раз за всё время она увидела, как внутри Уилла что-то треснуло — не ярость, не страх… а что-то более страшное: разочарование в реальности.
Он стоял перед Джеймсом, словно будто не речь прозвучала, а выстрел.
Мышцы его скул прыгали, взгляд стал стеклянным, как у человека, который держится только волей, иначе разрушится.
И всё это время Джеймс говорил так, как будто рассказывал байку в баре:
— Он облажался — жёстко и без права на исправление. Мне не нужны рядом люди, которые косячат. Слабые выбрасываются первыми, — он кивнул как учитель, подводящий урок.
Потом, словно переходя к новой цели, он поставил удар по семье:
— Знаешь, почему твоя бабка ненавидела твою мать, но мою — обожала? — его голос стал тягучим, почти певучим, полным грязного удовольствия.
Он приподнял подбородок, и на лице появилась грязная, нарочито медленная ухмылка:
— Потому что моя была сучкой с характером. А твоя — слишком правильной. Старухи такое не любят.
Каменный воздух дрогнул.
У Элисон пересохло во рту, и она едва не закашлялась от кома в горле.
Уилл закрыл глаза на долю секунды — ровно настолько, чтобы не сорваться и не убить его прямо сейчас.
Но Джеймс, почувствовав, что попал в болевую точку, продолжил с упоением, словно давал интервью о собственном триумфе:
— О, а вот это было просто великолепно: статья, где все решили, что я — родной наследник, а не ты. Представляешь наш праздник с матерью? — он тихо рассмеялся, как психиатрический пациент, получивший сладость.
Уилл поднял на него глаза. Боль и ненависть разорвали его взгляд пополам.
— А я ведь считал тебя братом, — произнёс он тихо, почти шепотом, но эти слова гремели сильнее любого удара. — Я… правда думал, что ты был ближе всех.
Не злость — трагедия звучала в этом признании.
— А я ведь считал тебя братом, — произнёс Уилл, и голос его дрогнул не от слабости — от непоправимой истины, которая наконец прорвала защитный слой его разума. В глазах мелькнула боль, не та, что оставляет синяки на коже, а та, что раскалывает человека изнутри.
— Я правда думал… что ты мне близок. Даже… нравился. — Он выдохнул тяжело, как будто признавал собственную глупость. — Никогда бы не поверил, что ты способен быть такой… мерзостью.
Это не был крик — это был надлом, и от него по комнате будто прошёл резкий сквозняк.
Джеймс лишь медленно поднял голову, его улыбка стала ещё тоньше, будто он наконец увидел все плоды своего труда.
— Забавно, — протянул он, — ты действительно верил, что я не способен чувствовать? Что я всего лишь… тень, пустой сосуд, созданный для того, чтобы восхищаться тобой?
Его голос был мягким, почти шёпотным, но в каждом слове — яд.
Он не дал Уиллу ответить — наслаждался моментом, как артист, вышедший на кульминацию спектакля.
— Всё изменилось, когда появилась она, — кивок в сторону Элисон был точным, как выстрел. — Ты вдруг стал… живым. Настоящим. И да, я тоже заметил её. Поверь, я не из камня, — усмешка стала хищной. — И знаешь что? Я тоже хотел Элисон. Не раз, и не два, — произнёс он с ледяной откровенностью, будто проверяя, когда именно глаза Уилла станут убийственными.
Уилл напрягся всем телом, как если бы в нём снова включили ток.
Он шагнул ближе, в голосе зазвенела угроза, уже не скрываемая:
— Заткнись. Ты не имеешь права произносить её имя.
Но Джеймс лишь поднял бровь, словно это заявление было для него детским капризом.
— Не ты мне указываешь, — холодно бросил он. — Ты уже ничего не контролируешь, Уилл.
Он шагнул вперёд.
Расстояние между ними стало почти отсутствовать, и теперь их дыхание сталкивалось в воздухе.