Рука Джеймса медленно поднялась — и пистолет лёгко коснулся груди Уилла, отпечатывая под рубашкой вмятину холодного металла.
— Скоро всё закончится, — тихо, почти ласково произнёс он. — Сегодня — финал. Не побег, не шанс, не чудо… Финал.
В этот момент Элисон дёрнулась так, что двое, удерживавших её, едва не потеряли хватку.
Её голос сорвался на отчаянный вопль:
— Прошу, не надо!
Слёзы потекли по её щекам, не как слабость, а как биологический крик организма, который чувствует смерть рядом.
Но Джеймс даже не посмотрел на неё — только слегка повернул голову, как будто слышал мешающую муху.
— Ты правда считаешь, что твои слёзы хоть что-то решают? — усмешка была ледяной, бездна в глазах стала глубже. — Если бы вы не встретились, возможно, всё было бы по-другому. Но нет. Ты подарила ему «новую жизнь», а мне — лишь ещё одну стену.
Он начал медленно кругами обходить Уилла, как зверь, выбирающий куда лучше вонзить зубы.
— Ты женился. Ты стал отцом. Тебя все обожали. А я? Я всё это время был… запасным вариантом. Черновиком, — он сплюнул едва заметно. — И да, я хотел твоей смерти. Давно. И с каждым годом — сильнее.
Воздух в помещении стал почти невозможным для дыхания.
Уилл стоял ровно, но его плечи дрожали на границе ярости и животного инстинкта защитить.
— Ты больной, Джеймс, — сказал он негромко, но голос его стал плотным, как металл. — И даже если ты убьёшь меня — пустота останется. Потому что она — внутри тебя, не во мне.
На долю секунды в глазах Джеймса мелькнуло нечто похожее на рану, но это мгновение исчезло так же быстро, как и появилось.
Он поднял пистолет чуть выше — теперь курок был прямо на уровне сердца.
— Значит, проверим, — прошептал он. — Кем ты был без неё, и кем станешь… после.
Элисон рвалась из чужих рук так, будто пыталась вырвать не только своё тело, но и право на жизнь, которое кто-то теперь нагло держал в кулаке. Каждое её движение было отчаянным, судорожным, почти инстинктивным — боль, страх и любовь перемешались в одну первобытную борьбу. Но железные пальцы, впившиеся в её плечи, не позволяли ни шанса — она была в ловушке, как птица, которой уже сломали крыло.
— Пожалуйста… нет… — выдох сорвался с её губ тонко, почти беззвучно, но глаза говорили громче: там стояло распахнутое, обнажённое отчаяние. Слёзы блестели, срывались по щекам и растворялись на коже, но Джеймс будто перестал видеть людей — перед ним были только фигуры в чёрной шахматной партии, где он выбрал себе роль палача.
Пистолет в его руке дрогнул, и его взгляд снова упёрся в Уилла.
— Ты всё ещё надеешься, что после моей смерти отец примчится обнимать тебя и вручать корону? — издевательский смешок разрезал воздух. — Ты больной, Джеймс.
Он начал медленно обходить Уилла по кругу — как хищник, выбирающий угол атаки или момент, когда жертва моргнёт.
Уилл стоял, не двигаясь, но внутри него что-то уже трещало. Воздух стал тяжёлым, липким, густым от пота, крови и чужой злобы. Его дыхание сбилось до коротких, частых вдохов, словно лёгкие перестали слушаться.
Он попытался удержать голос ровным — единственным оружием, оставшимся при нём:
— Ты мог просто сказать. Мог попросить. Я бы дал тебе место. Я бы помог, — произнёс он тихо, но твёрдо. — Ты даже не пробовал…
Фраза не успела закончиться — но в неё врезался удар.
Ботинок Джеймса впился в его живот, и боль, резкая как холодное железо, пронзила тело. Мир качнулся, и Уилл рухнул на бетон, ударившись локтем и губами. Вкус металла — собственной крови — наполнил рот, и на секунду всё вокруг померкло.
— Нет!!! — сорвалось у Элисон, и её голос прозвучал так, будто чья-то рука рвала её сердце на части прямо изнутри. Она снова дёрнулась — безуспешно, жестоко, в отчаянии, похожем на припадок.
Пистолет резко прижался к её виску.
Холод ствола вошёл в неё глубже, чем металл мог войти в кожу — он прорезал её мысли.
Элисон захрипела от панического спазма в груди.
Это был тот момент, когда страх перестаёт кричать — он становится безмолвной тенью, давящей на дыхание.
— Отпусти… меня… — выдох сорвался хрипло, как последний запрос на воздух.
Каждый её вдох был коротким, болезненным, отчаянным — будто она уже слышала щелчок курка.
Слова Уилла хлестнули, как крик человека, стоящего у края пропасти:
— Джеймс, убери от неё оружие! Прошу…
Но за этим «прошу» прятался не страх — ярость, которую он вынужден удерживать ради её жизни. Он не смел двигаться, хотя всё его существо рвалось вперёд.
— Уилл… мне страшно… — прошептала она, едва слышно, будто слова царапали горло изнутри.
Её колени начали подкашиваться, дыхание становилось рваным, а внутри что-то ломалось окончательно — её мужественность, её вера в живой исход, её способность держаться внешне хладнокровно.