Слёзы, горячие, как кипящая соль, стекали по его коже.
Падали на его грудь.
Смешивались с кровью.
И казалось, будто каждая капля спрашивала судьбу:
«Почему?»
Где-то позади оформлялась реальность:
бронежилеты, крики, команды, уносимые задержанные, щёлкающие наручники, вой сирены, хлопанье дверей спецтранспорта…
Но здесь, на полу, рядом с почти обескровленным телом,
всё будущее зависло на грани одного последнего удара сердца.
Элисон не плакала — она разламывалась.
Беззвучно.
С хрипом, который не покидает лёгкие.
С чувством, которое уничтожает изнутри.
Она крепко прижала его ладонь к своему животу, словно цепляясь за нить между ними:
— Прошу… живи… ради нас.
Глава 38
Элисон сидела в коридоре элитного реанимационного отделения, будто оказавшись в стерильной витрине, откуда нельзя выйти и где всё слишком идеально, чтобы быть настоящим. Мягкий тёплый свет, золотистые панели на стенах, мраморный пол, приглушённые картины — вся эта дорогая роскошь казалась насмешкой над её отчаянием. Здесь пахло чистотой, лекарствами и чем-то слишком правильным — и от этого становилось только страшнее.
Она сидела, опустив плечи, словно её позвоночник перестал держать тело. Руки лежали на коленях, бессильно переплетённые, пальцы мельчайше подрагивали, будто всё внутри неё трещало от напряжения. Она больше не плакала — не потому что стало легче, а потому что организм исчерпал ресурс. Слёзы высохли, оставив только жгучие следы и внутреннюю пустоту, похожую на обрушенный каркас здания.
Хелен, мать Уилла, находилась рядом — без одного слова, без лишнего вздоха. Её идеальная осанка всё так же казалась королевской, но в глазах впервые не блестела сталь — только глубокий, сдерживаемый страх. В её руках лежала тонкая серебряная цепочка с кулоном, и она крепко сжимала её, словно талисман или последнюю связь с реальностью. Иногда Хелен закрывала глаза, делая едва заметный вдох, и снова смотрела на закрытую дверь — так, как смотрят на единственный шанс, который не имеют права потерять.
Роберт стоял чуть поодаль, прислонившись плечом к стене. Его обычно уверенный взгляд был опущен — будто он боялся встретиться глазами с кем-либо, чтобы не выдать тот страх, что разъедал его изнутри. Телефон в его руках то и дело поворачивался, как ненужная вещь, которую он хотел разбить, лишь бы получить ответы.
Все трое были здесь с момента, как хирурги закрыли операционную дверь и произнесли слова, которые она слышала до сих пор, как будто они снова и снова ударялись о стены её разума:
«Операция прошла крайне тяжело. Сердце останавливалось… несколько раз.
Мы сделали всё возможное.
Состояние — критическое.
Когда он придёт в сознание, мы не можем сказать.
Вы должны быть готовы к любому исходу».
Эти фразы поселились в ней, как ледяные иглы, которые невозможно вытащить ни руками, ни разумом.
Мир перестал существовать. Время не текло — оно застряло, как спущенный маятник. Каждая минута растягивалась до мучительного беспамятства. Казалось, что даже свет в коридоре стал более тусклым, будто понимая, что надежда здесь — слишком хрупкая вещь.
Со стороны лифта донёсся глухой звук катящихся носилок. Затем — приглушённые голоса врачей, быстрые шаги, шелест форменных халатов… Но возле двери «Реанимация» всё было неподвижно, как в вакууме. Здесь нельзя было ни встать, ни уйти, ни дышать свободно — только ждать.
Элисон сидела всё там же, не меняя позы, будто любое движение могло нарушить тонкую нить, удерживающую Уилла между жизнью и смертью. Она смотрела только на матовую табличку на двери — единственное, что разделяло её и его.
Прошло неясно сколько — час, два, ночь или целая жизнь — когда рядом опустилась её мама, тихо, как человек, боящийся разрушить хрупкое состояние. Она присела перед дочерью, осторожно прикрыла её холодные пальцы своими и погладила тыльную сторону ладони, словно пытаясь вернуть ей ощущение живого.
— Дочка… тебе нужно хотя бы немного поспать, — прошептала она так мягко, будто боялась сломать её дыхание. — Ты здесь уже несколько дней. Ты почти не ешь, не пьёшь, не закрываешь глаза. Твоё сердце не выдержит такой боли.
Элисон медленно покачала головой. Её голос был почти не слышен — как звук человека, который говорит уже не голосом, а душой:
— Мама… я не могу уйти. Просто не могу. А вдруг… он… проснётся, а меня рядом не будет?..