Уилл.
Не мужчина, не сила, не буря, не тот, кто всегда стоял, даже когда весь мир падал.
А тело.
Бледное, безжизненное, слишком неподвижное для человека, который всю жизнь жил, будто сжимая судьбу в кулаке.
Лицо, которое она когда-то знала до мельчайших линий — любимое, раздражающее, живое — теперь было холодным, как порцелян. Его ресницы лежали на коже неподвижно, губы побледнели, и даже ямочка на щеке, которую он ненавидел, выглядела чужой, будто высеченной каменотёсом.
— Уилл… — её голос сорвался на шёпот, который едва удерживал себя от крика.
Она взяла его руку — привычную, сильную, когда-то тёплую — и в тот же миг вскрикнула.
Его пальцы были холодны, как вода из зимней реки.
— Нет… нет… нет… — её голова моталась, будто она пыталась стереть реальность движением. — Ты обещал мне… Ты обещал!
Она начинала терять голос, как будто слова кровоточили.
Каждая попытка вдоха превращалась в рваный всхлип.
— Уилл… пожалуйста… ты не можешь… Слышишь?! — она прижала его ладонь к своему лицу, словно надеялась согреть его собой. — Ты обещал мне жизнь, не смерть.
Внутри неё словно разорвался нервный провод — одна часть хотела броситься на пол, другая — разбудить его силой, третья — умереть рядом.
— Не оставляй меня… и нашего Рэя… — выдохнула она так тихо, будто доверяла это не воздуху, а его душе.
Слёзы катились быстро, густо, как если бы внутри неё прорвалась дамба.
Поверить в то, что он не слышит её — было страшнее самой смерти.
Недалеко стоял Роберт. Его лицо было каменным, но кулак, прижатый к губам, выдавал то, что он так отчаянно пытался скрыть. Он отвернулся, один раз, второй… но в третий — не выдержал. Слёзы, которых он никогда не позволял себе, сорвались, скользя по подбородку тяжёлыми, мужскими, невыносимыми.
— Прости… — прошептал он тихо, но Элисон не услышала.
Её собственный мир погружался в вакуум, где не было воздуха, времени, будущего.
Она склонилась над Уиллом, прижимая лоб к его груди, словно пытаясь услышать хотя бы одно чудом сохранившееся биение.
Её плечи дрожали, руки судорожно сжимали ткань его больничной рубашки — она молилась не вслух, а нутром, каждой клеткой, каждым нервом:
вернись, вернись, вернись…
Фраза врача, произнесённая где-то сбоку, прозвучала, как казённый приговор:
— Мы сделали всё возможное… Я сожалею.
Все слова после этого перестали иметь смысл.
Они не касались её.
Она больше не принадлежала этому коридору, этой больнице, этому миру.
— Этого не было… — прошептала она, качаясь вперёд-назад, будто колыбеля собственную боль. — Это не он… Это ошибка… Уилл не мог… не мог уйти…
Потом — как нож по живому:
— Прости меня, Уилл… прости… — сорвалось с губ Элисон так, будто каждое слово резало по живому.
Её голос уже не был криком — это был стоит плач сломленного сердца, то самый, что слышится только раз в жизни — когда теряют половину души.
— Это я виновата… это всё я… — она повторяла это снова и снова, почти беззвучно, будто молитву, будто попытку перелистать судьбу.
Она говорила в пространство, в воздух, в тишину — но внутри себя ощущала, что обращается именно к нему, туда, где он мог её услышать. Руки дрожали, пальцы впивались в ткань собственных колен, грудь сжимало так, что казалось — лёгкие перестали работать.
Ник сделал шаг ближе. Он давно перестал выглядеть старшим братом — сейчас он был всего лишь человеком, который не знает, как удержать на земле того, кто тонет в собственном горе.
— Элис… хватит, прошу… ты убиваешь себя… — его шёпот дрогнул, и он отвернулся, скрывая собственную боль. Слёзы блестели и на его ресницах, но он крепился, потому что должен. Потому что она уже не могла.
Врачи не вмешивались. Здесь уже не о медицине шла речь — случившееся перестало быть клиническим событием. Это была личная трагедия, ломавшая целую семью.
Хирург лишь тихо повторил формальность, но голос его звучал так, будто он сам устал бороться с смертью:
— Мы сделали всё возможное. Примите наши соболезнования…
Он больше ничего не мог предложить, кроме того, чтобы накрыть тело заново и увезти прочь, медленно, в полной тишине…
И когда каталка покатилось вдоль стены, у Элисон будто вырвали сердце, а за ним — воздух, мысли, смысл.
— Уилл, пожалуйста… не уходи… — её голос сорвался, и она попыталась кинуться за носилками, но Ник удержал её, прижимая к себе, чтобы она не рухнула всем телом на холодный пол.
Хелен не выдержала и просто опустилась рядом, как будто ноги перестали помнить, что значит держать вес.
— Мальчик мой… мой малыш… — шептала она, и глаза её смотрели в пустоту, а не на людей вокруг.
Она снова стала матерью, потерявшей ребенка, а не влиятельной женщиной с идеальной осанкой.