Роберт, сидевший рядом, сжал ладонь Хелен, но сам выглядел так, будто в груди образовалась трещина, которую уже не залечить:
Ушёл не просто друг — ушла часть его жизни, ушёл человек, рядом с которым он успел вырасти.
*Спустя несколько дней*
Холодный ветер касался лица Элисон, но она его почти не чувствовала.
Она стояла у свежей могилы, словно тень, в чёрном, без зонта, без перчаток — пальцы побелели от холода, но она не двигалась.
Губы были бледные, взгляд стеклянный — она перестала быть собой.
На крышке гроба лежали белые цветы.
Теперь они — лишь украшение, не способное пахнуть для того, кто никогда больше не вдохнёт аромат.
То, что говорили священник, люди, знакомые — не доходило до её сознания.
Она слышала только тишину — ту самую, которая остаётся после слова конец.
Она видела, как опускается гроб,
как земля ложится слой за слоем,
как траурные ленты касаются сырой почвы,
и где-то внутри что-то хрустнуло, окончательно и безвозвратно.
Она не заметила, что не плачет — слёзы закончились ещё в больнице.
Теперь в неё вселилась тишина, настолько глубокая, что казалось — она слышит, как трескается её душа.
Все расходились, оставляя ей пространство для последнего прощания.
Мать стояла за спиной, боясь прикоснуться — любая попытка утешить могла разрушить Элисон окончательно.
Джессика держала её за руку, но та рука висела, как чужая, ничего не ощущая.
Под ногтями всё ещё чувствовалась холодная влага сырой земли — будто земля сама цеплялась за неё, не отпуская, как напоминание о том, что случилось всего несколько минут назад. Элисон шла, не осознавая направления. Ноги двигались сами, без команды, будто тело пыталось спастись бегством, а сознание оставалось прикованным к могиле, к его имени, к свежей земле.
Каждый шаг был не жизнью — инерцией.
И вдруг… она остановилась.
Не потому, что решила.
Потому что почувствовала.
На дальнем конце аллеи, под большим раскидистым деревом, где ветер шевелил ветви, будто листья шептали траурную молитву, стояла женская фигура. Чёрное платье, длинное, гладкое, будто ткань создана не для траура — для тени. Чёрная широкополая шляпа с тонкой вуалью прикрывала лицо. Ветер не трогал её. Она стояла так ровно, так безмолвно, что казалась частью надгробного пейзажа.
Лилиан.
Имя вспыхнуло в сознании Элисон мгновенно — резким, режущим выдохом.
Она не смогла отвести взгляд.
Её разум всё ещё находился в состоянии прострации, и потому увиденное не вызвало взрыв эмоций — только странное, вязкое ощущение неправильности.
Казалось, что пепельный воздух кладбища обволакивал Лилиан, будто тень искала в ней убежища.
Она выглядела не как гость, отдавший дань памяти.
Она выглядела как человек, застрявший между двумя мирами.
Пока расстояние разделяло их, между ними существовал безмолвный диалог — узнавания, сравнения, поражения и неизбежной зависти судьбе, которая распорядилась так, как никто из них бы не пожелал.
Когда Лилиан сделала шаг вперёд, каблук мягко хрустнул по влажной земле — звук прозвучал так громко, будто мир вокруг стоял в тишине, ожидая продолжения.
Она приближалась медленно, выверенно, с пугающей собранностью, будто заранее репетировала каждое движение.
Когда расстояние сократилось, Лилиан сняла шляпу, но вуаль оставила. И даже это казалось продуманным — словно она показывала не лицо, а состояние души.
— Моё соболезнование, Элисон, — произнесла она тихо, слишком спокойно, словно это не траур, а вежливый светский диалог.
В её голосе не было дрожи, слёз, ярости — только стеклянная пустота.
Элисон едва кивнула — слишком устала, чтобы выдавить слова. Но уже в этот миг она ощутила, что в интонации Лилиан что-то не так — слишком холодно, слишком уверенно, слишком… чуждо.
— Ты думаешь, только ты потеряла человека, которого любила, — продолжила Лилиан, и её голос слегка дрогнул — но не от боли… от одержимости. — Он когда-то выбрал тебя. Да… но это не меняло того, что он был моим. Всегда. Даже когда отвернулся.
Элисон непроизвольно отступила на шаг.
Она знала Лилиан как сложную, ревнивую, но живую женщину — сейчас же перед ней стояла тень, которая давно перестала быть рациональной.
— Теперь всё по-другому, — добавила Лилиан, и это прозвучало почти с облегчением.
Она медленно опустила взгляд — и только тогда Элисон увидела.
Пистолет.
Он блеснул холодным металлом, как последний аргумент.
Время перестало быть временем.
Пространство — пространством.
Мир — миром.
Остались только две женщины, потерявшие одного мужчину…
Но каждая — по-своему.