Голос Лилиан сорвался, превратившись из ровного в полный безумия и восторженной преданности:
— Я последую за ним. Там он снова будет мой. Там… нас никто не разлучит. Там нет тебя.
Последнее слово прозвучало как приговор, но не адресованный Элисон — а миру, который украл у неё смысл.
Выстрел прогремел так резко, что над деревьями взметнулась стая воронов — как будто тьма сама вспорхнула вверх.
Лилиан рухнула мгновенно, будто нити, удерживавшие её в этом мире, перерезали одним движением.
Элисон застыла — ноги отказались, дыхание исчезло, сердце упало внутрь, и весь мир вокруг стал тусклым, беззвучным, словно звук остался там, где упала Лилиан.
Тишина вернулась не сразу.
Сначала — был вакуум.
Потом — шорох листвы.
А затем — ужасное осознание, что теперь их двоих нет,
а она одна — жива.
Но это не было облегчением.
Это было наказанием.
Элисон вздрогнула и резко распахнула глаза, будто кто-то выдернул её из ледяной воды. Несколько секунд она не понимала, где находится — образ кладбища, выстрела и белой простыни всё ещё стоял перед глазами, словно слой тумана продолжал держаться на ресницах. В виски стучала тупая боль, дыхание было прерывистым, а сердце — словно натянутая струна, готовая лопнуть от одного неверного движения.
Комната медленно проступала из беспамятства, будто кто-то аккуратно стирал размытые линии вокруг неё. Белые стены, безупречно чистые, казались слишком яркими — почти жестокими. Запах антисептика бил в нос, холодный и стерильный. Машины рядом жужжали, пульсировали, моргали лампочками, как будто имели собственный ритм дыхания и эмоций, которых ей так не хватало.
В поле зрения возникла женщина в белом халате — медсестра, меняющая воду в вазе с белыми лилиями, будто пытаясь хоть немного оживить эту безжизненную стерильность. Она заметила, что глаза Элисон открылись, и мягко улыбнулась — улыбкой, к которой в больницах привыкли: сочувственной, но отстранённой.
— Простите, если разбудила, мисс Миллер… — тихо произнесла она, едва слышно, будто голос мог разрушить хрупкое состояние, в котором находилась пациентка.
Элисон не сразу ответила. Её руки медленно поднялись к лицу, стирая слёзы, которые, казалось, будто не высыхали уже целую вечность. Кожа под пальцами была горячей и натянутой — результат бессонных ночей и непрекращающихся переживаний.
Холодный металлический звон приборов напоминал о реальности.
А реальность была жестока.
Она перевела взгляд — туда, куда боялась смотреть каждый раз, когда приходила в сознание.
На него.
Уилл лежал на больничной кровати, словно любовь, надежда и ожившая сила — теперь заключённые в хрупкую оболочку. Его руки бессильно лежали поверх простыни, кожа была почти прозрачной, бледной, будто свет внутри него давно погас. Трубки и провода, будто искусственные жилы, тянулись от аппаратов к его телу, и каждая лампочка на мониторах выглядела как отдельная нота песни о жизни, которая едва-едва продолжается.
Элисон закрыла глаза на секунду, но перед ней снова вспыхнул тот же сон… тот же кошмар.
Она больше не могла различать, где заканчивается память, а начинается ночной ужас.
Она накрыла лицо ладонями, сдавленно всхлипнув, и прошептала, словно боясь услышать собственный голос:
— Это был сон… всего лишь сон… Он жив… он ещё здесь…
Но внутри что-то шептало обратное.
И это «что-то» было сильнее всех слов.
Собравшись, опираясь на хрупкие силы, она поднялась со стула. Колени дрогнули, но она сделала шаг… и ещё один, словно шла не по гладкому полу, а по тонкому льду. Она подошла ближе, медленно, почти священно.
Пальцы, всё ещё дрожащие, коснулись его щеки.
Она ожидала тепла.
Ожидала жизни.
Ожидала ответа.
Но встретила тишину — и прохладную кожу.
— Ты будто рядом… и в то же время в другом мире, — прошептала она, поставив каждое слово как лепту в молитву. — Скажи хоть что-нибудь… хотя бы мысленно… дай знак…
Она не заметила, как слёзы снова сорвались — не быстрые, а тихие, тяжёлые.
Как будто выходили не из глаз, а прямо из сердца.
— Уилл, я скучаю… до боли… до бессилия… — её голос начинал дрожать. — Мне кажется, что ты спишь слишком глубоко. Так глубоко, что я больше не знаю… есть ли я в твоих снах… или ты уже забыл меня…
Она прижалась лбом к его руке, сжимая её будто спасательный круг, и шёпот её стал похож на молитву, а может, на исповедь:
— Я живу теперь только здесь. У твоей койки. В твоей тени. В страхе снова тебя потерять. И я больше не могу… слышишь? Я не могу играть с тьмой во сне, а с надеждой — наяву. Вернись ко мне… пожалуйста. Вернись, Уилл. Мне нужен ты… а нашему сыну нужен отец…