— Дочка, ты в порядке? — спросила она с нежной тревогой.
Элисон колебалась. Слова застревали в горле, тяжелые, как свинец. Она не могла рассказать. Не могла выплеснуть всё, что разрывает её изнутри. Вместо этого, коротко кивнула и процедила сквозь зубы:
— Всё в порядке.
Голос её звучал слишком резко, чтобы звучать правдиво. Мама нахмурилась, изучая дочь внимательным взглядом.
— Тогда почему ты одела толстовку и джинсы? Ты ведь всегда любила завтракать в пижаме... — её слова прозвучали мягко, но в них сквозила тревожная нота.
Элисон словно споткнулась о этот вопрос. Она не была готова к нему. Её пальцы сжались ещё сильнее, как будто ткань одежды могла укрыть её от неприятных воспоминаний.
— Просто... захотела. Сегодня — так, — ответила она, намеренно избегая взгляда матери.
Боковым зрением она снова заметила Ника. Его виноватое лицо. Его молчание, громче любого признания.
Мама, не выдержав неловкости, попыталась вернуть уют в дом:
— Я купила вкусный кофе. Может, посидим вместе, выпьем чашечку?
Девушка не выдержала. Тяжесть внутри неё стала невыносимой.
— У меня нет аппетита. Я пойду в свою комнату, — выдохнула она, стараясь говорить спокойно, но голос её был натянут до предела.
Она резко развернулась и быстро зашагала к выходу, её движения были резкими, словно каждый шаг отдалял её от боли, которую она не могла озвучить.
— Дочка, ты не заболела? Ты выглядишь не очень... — мама догнала её голосом, полный тревоги и любви.
Элисон на секунду остановилась, стиснув зубы, чтобы не разрыдаться прямо здесь, у порога.
— Всё хорошо, не волнуйся, — произнесла она с фальшивой улыбкой и поцеловала маму в щёку. Касание её губ было холодным, почти механическим, но мама, занятая своими мыслями, не заметила этого.
Элисон скрылась в своей комнате, оставив за собой только хлопок двери и тишину, густую, как густой осенний туман. В этой тишине остались невыговоренные слова, неразделённая боль и одиночество, с которым теперь каждой из них предстояло справляться по-своему.
Она тяжело опустилась на кровать, чувствуя, как её тело стало будто свинцовым от переполняющих эмоций. Телефон в ладони казался холодным, чужим, почти враждебным предметом, и пальцы невольно сжали его так крепко, что ногти оставили на гладкой поверхности лёгкие, едва заметные царапины. В груди застыла тяжесть, а сердце стучало учащённо, будто каждое биение било изнутри по ребрам, напоминая о тревоге.
Взгляд скользнул по тусклому экрану. Мысли путались, всё ещё цепляясь за последние недели — за дни, наполненные тревожным ожиданием и глухой надеждой, которые теперь тянулись за ней, как цепи. Каждое утро начиналось с веры, что вот, именно сегодня всё изменится... Но время лишь медленно ползло, безжалостно оттягивая момент облегчения.
Вибрация в ладони вырвала её из раздумий. Сообщение. Нерешительно коснувшись экрана, она открыла его — строки, полные радости и лёгкости, резко контрастировали с её внутренним отчаянием.
Джессика:
«Как дела у моей подружки? Я уже начала скучать! Прости, что не писала тебе эти дни. На самом деле я устроилась на работу. Тут мне всё нравится, коллектив хороший. Как у тебя дела? Что нового?»
Боль прострелила сердце, сжимая его в тиски. Даже самые добрые слова сейчас казались тяжёлыми, как камни. Она не могла рассказать, не могла показать всю бездну, в которой тонула. Между ними вдруг выросла стена — невидимая, но неодолимая.
Пальцы механически скользнули по клавиатуре. Она заставила себя набрать ответ, слова которого звучали чуждо и пусто даже для неё самой.
Ответ:
«Я счастлива за тебя. И тоже очень скучаю. У меня всё по-старому, университет, работа. Скоро семестр, но я хорошо готовлюсь к нему.»
Отправив сообщение, бессильно отбросила телефон в сторону. Глухой звук, с которым он упал на подушку, прозвучал как печальный аккорд, словно финальная точка в попытке сохранить видимость нормальности.
Она закрыла лицо ладонями. Слёзы, долго сдерживаемые, хлынули внезапно и беспощадно. Горькие, настоящие. Каждая капля оставляла на коже след, будто обжигала её изнутри. Ненависть к себе за ложь, за необходимость притворства, за невозможность быть искренней перед теми, кто ей дорог, тяжело ложилась на плечи.
Дрожащие плечи, напряжённая грудь, немой крик где-то глубоко внутри — всё в ней кричало о боли, которую уже нельзя было заглушить привычными словами «всё хорошо». Мир, который она пыталась удержать, рассыпался на глазах, оставляя после себя только осколки.
***
Три дня прошли для неё, как в тумане — наполненные тупой болью и неясным, тягучим страхом. Воспоминания о той ночи расплывались в голове, будто затёртая плёнка. Тогда, когда всё только началось, она пыталась убедить себя, что это всего лишь очередная слабость, не стоящая внимания. Пройдёт само, как всегда. Но тело думало иначе. Температура взлетела, как огненный вихрь, обжигая кожу изнутри, а рвота накатывала волнами, лишая сил и самообладания. Боль в животе была такой пронзительной, что казалось, будто её внутренности выворачивают наизнанку.