Элисон медленно отошла к противоположной стене, чувствуя, как её собственные эмоции подступают к горлу. Она боялась приблизиться, боялась нарушить эту хрупкую связь, которую Роберт так бережно сохранял для двоих.
В палате было слышно только мягкое пульсирование приборов и негромкий голос Роберта, который говорил, будто боялся замолчать — вдруг тишина окажется хуже.
— Всегда считал, что ты справляешься со всем легко и без усилий, — усмехнулся он устало. — А теперь понимаю: ты просто не позволял никому видеть, насколько иногда бывает чертовски тяжело. И я вскрываюсь только сейчас. Отличное время, правда?
Он выдохнул и на секунду закрыл глаза, словно хотел остановить ту боль, которая рвала изнутри.
— Просто вернись, Уилл. Мне не нужен идеальный партнёр, босс, лидер. Мне нужен ты. Такой, какой есть. Со всеми твоими привычками, сарказмом, вспышками и дурацкими принципами. Мне нужен друг. — Голос его стал хриплым. — Один-единственный.
Элисон не выдержала — она отвернулась, закрывая рот ладонью. Хотелось плакать, кричать, обнять обоих — но она стояла и только слушала.
Когда Роберт замолчал, наступила тишина — глубокая, будто палата опустилась на дно океана.
Чтобы не разрыдаться вслух, Элисон поспешно вышла в коридор и, схватив телефон, нажала знакомый номер. Приложив трубку к уху, она пыталась говорить ровно, хотя пальцы дрожали.
— Лора? Привет… Как вы?
Ответ был мягким, но глухим, как будто Лора говорила из другой реальности, где всё тоже рушилось, только медленнее.
— Рэй только что уснул, — сказала она тихо. — Смотрел мультики, но был грустный. Всё время спрашивал, когда папа приедет. Я сказала… что скоро.
Грудь Элисон сдавило, словно кто-то медленно затягивал ремень вокруг сердца.
— Пусть спит, — прошептала она. — Он должен отдыхать. Он… он всё чувствует, хоть и маленький.
Было слышно, как Лора тяжело выдохнула.
— Мы все молимся за него, — сказала она. — Даже мама не находит слов. Страшно, Элисон. Очень страшно.
Элисон прикрыла глаза, её голос стал чуть тише, но не менее искренним:
— Мне кажется, мы все теперь живём, как на тонком льду. И каждый шаг — очередной риск. Но мы должны держаться… иначе этот лёд просто треснет.
— Как там Хелен? — спросила Элисон, едва слышно, будто боялась услышать ответ.
Образ матери Уилла тут же всплыл в её сознании: собранная внешне, но сломанная изнутри женщина, ежедневно проходящая через невидимый ад.
— Она держится… как может, — ответ Лоры прозвучал медленно, будто каждое слово причиняло ей боль. — Она постоянно что-то делает: пересматривает документы, наводит порядок в кухне, разбирает старые вещи Уилла… но видно, что это просто попытка отвлечься. Она не спит ночами.
За этими сдержанными словами Элисон услышала больше — отчаяние, бессилие, страх и ту безграничную материнскую боль, которую невозможно унять ни одеждой, ни лекарствами, ни молитвами.
— Нам всем тяжело, — прошептала она, но на самом деле хотела сказать: я боюсь, Лора. Я правда боюсь.
***
Дни перестали иметь начало и конец — они потекли в одно бесформенное, глухое пространство, похожее на бесконечную ночь, в которой никогда не взойдёт солнце.
Каждое утро Элисон приходила в больницу раньше, чем открывались кафе поблизости, и уходила позже, чем дежурная медсестра выключала часть освещения в коридорах.
Она сидела рядом с ним ровно столько, сколько могла выдержать её душа — иногда молча, иногда читая ему вслух, будто прорезала тьму своим голосом.
Она читала всё: письма, статьи, любимые книги, иногда даже газетные колонки — лишь бы он продолжал слышать её.
Каждое слово звучало как заклинание, как попытка пробиться сквозь невидимое стекло, отделяющее его от мира.
— Ты знаешь, Рэй построил сегодня огромную башню из кубиков...
— Холодные ветра уже приходят с океана, но в городе всё ещё играет солнце…
— Скоро Рождество, Уилл. Помнишь, ты говорил, что хочешь ёлку выше, чем потолок?
Иногда она смеялась, вспоминая его слова, но смех обрывался на полуслове — слишком острый контраст с реальностью.
Когда эмоции становились невыносимыми, она выходила из палаты и, прижавшись спиной к ледяной стене коридора, просто молчала.
Плакать она училась бесшумно — так, чтобы никто не услышал и не пожалел. Ей не нужна была жалость — только надежда.