Но надежда — вещь коварная: она может спасать, а может разрушать медленно и профессионально.
Самая страшная мысль, которая жила в Элисон, была не о том, что он не проснётся.
А о том, что проснувшись, он может не вспомнить её.
Не вспомнить её голос. Лицо. Руки. Их историю.
В один из холодных утренних дней, когда за окном моросил мелкий, почти невидимый дождь, Элисон тихо вошла в палату.
Она сразу заметила — кто-то здесь уже был.
На стуле у кровати сидела Хелен.
Совсем другая Хелен — не та уверенная, статная женщина, которая когда-то всегда держала голову высоко, будто штурмовала любой зал, куда входила.
Нет. Сейчас перед Элисон была мать — усталый человек с невидимой раной внутри.
Хелен держала руку сына и тихо что-то шептала, словно боялась, что если произнесёт вслух — произойдёт обратное.
— Ты был моим маленьким мальчиком… всегда… каким бы сильным ты ни становился…
— Прости, что я не видела, когда тебе было плохо. Прости, что думала, будто ты железный. Я гордилась, но… почти не говорила об этом. А должна была. Я должна была быть ближе.
Её голос дрожал, а руки — тонкие, ухоженные, с дорогим кольцом на безымянном пальце — выглядели беспомощно.
Каждая фраза была словно признание вины, которую невозможно снять ни временем, ни прощением.
— Мне казалось, что у нас впереди ещё много лет… чтобы исправить всё.
— Я думала… всегда будет завтра.
Хелен закрыла глаза, прижавшись лбом к его руке, — и впервые, возможно за всю жизнь, не пыталась держать лицо.
Элисон сделала шаг назад.
Она не имела права мешать этому моменту — моменту, который мать и сын проживали сердцем, пусть он сейчас молчал.
Именно в этот момент её взгляд наткнулся на высокий силуэт мужчины — уверенная походка, строгий деловой костюм, который казался абсолютно неуместным среди блеклых стен больничного коридора. Мэтт. Он заметил её ещё раньше — и на его лице что-то мгновенно изменилось. Улыбка, предназначенная для приветствия, появилась привычно, автоматически, но глаза — глаза говорили правду: тревога, сочувствие, беспомощность.
— Привет, — произнёс он мягко.
— Привет, — ответила она, но её голос звучал так, будто слова валились с уст через силу, а улыбка лишь повторяла форму, ничего не скрывая.
Мэтт приблизился — не слишком быстро, чтобы не напугать, и не слишком близко, чтобы не вторгнуться в её хрупкое пространство.
— Как Уилл?
Этот вопрос каждый день звучал для неё, как удар, как приговор, который никто не решался объявить вслух.
— Без изменений, — тихо, ровно, но пальцы рук незаметно сжались в кулаки, словно в них она пыталась удержать душу, чтобы она не рассыпалась.
Мэтт коротко кивнул. Он не предлагал «держаться», не говорил «всё будет хорошо» — он видел, что эти слова хуже ножа.
— Элисон… я верю, что он справится, — произнёс он, будто отдавал ей маленькую частичку собственной силы. — Он из тех людей, что не уходят, не закончив начатое.
Её губы дрогнули — и вся хрупкая броня, которую она так тщательно собирала, дала трещину. Она сделала шаг к нему сама — без просьбы, без разрешения; будто тело выбрало за неё.
Она спрятала лицо у него на груди, и этот отчаянный жест не требовал объяснений.
Она не искала замены. Она искала воздух.
Мэтт не спрашивал надолго ли, он просто обнял её — так, как держат человека, который тонет. Тихо, уверенно, без лишних слов. И даже если он чувствовал в груди старую, давно заглушённую боль — от того, что когда-то потерял её не по своей вине — сейчас он думал только о том, как сделать так, чтобы она не рухнула прямо здесь.
***
Когда наступил вечер, больница постепенно погружалась в полуцветную тишину — коридоры пустели, дневной шум растворялся, как эхо, а свет становился приглушённым и холодным.
Элисон вернулась туда, где начинался и заканчивался каждый её день — в палату, где тишина звучала громче любых голосов.
У постели Уилла больше не было ни Хелен, ни Роберта.
Теперь в комнате остались только два человека, связанных тишиной и надеждой.
Элисон опустилась на стул рядом, как всегда взяла его ладонь в свои пальцы и начала говорить — тихо, почти шёпотом, будто боялась спугнуть ту тонкую нить, что связывала их.
Она говорила о мелочах — потому что именно мелочи держат живыми:
о том, как Рэй сегодня хохотал над мультиком, как на улице пахнет корицей и дымом каминов, как скоро Рождество и город уже мерцает гирляндами.
Она говорила, чтобы не дать тишине стать границей.
Но слёзы всё равно нашли путь — одна медленная, горячая, тяжёлая.
Она не плакала вслух, она выдыхала боль.
Спустя какое-то время силы покинули её, как будто кто-то выкрутил сердечную пружину. Она опустилась на колени рядом с кроватью, не разжимая пальцев, и улеглась, положив голову на край матраса, всё ещё обнимая его ладонь, словно могла удержать душу не только свою, но и его.