Он ждал её у окна.
Дома, шторы, холл, вечер — всё слилось в одно большое ожидание, которое год за годом превращалось в пустой леденящий ком.
Теперь, стоя в огромном холле под высоким потолком, окружённый чужой тишиной, он почувствовал, что прошлое схватило его за горло, как хищник — маленькую, одинокую добычу.
Он резко вытер щеки рукавом — злым, грубым жестом.
Он не будет плакать.
Не после того, что услышал.
Отец решил заменить мать. Просто… заменить. Не спросив его. Не поговорив. Не попытался понять.
В тот момент это чувство было таким жгучим, что, выбегая из холла, он не заметил чью-то фигуру прямо на пути. Столкновение было резким, как удар о стену.
— Эй! Ты что творишь?! — возмутился мальчик, кубарем оказавшись на полу.
Уилл замер, вскидывая голову, но вместо извинений в нём говорил холод, который только что поселился внутри.
— Кто ты вообще такой? Я тебя здесь никогда не видел, — произнёс он, сложив руки на груди и сузив взгляд.
Мальчик — чуть старше, уверенный, будто давно привык отстаивать своё место — поднялся на ноги. Тёмные волосы, наглый прищур, карие глаза — умные, но слишком самодовольные для его возраста.
— Так вот ты какой, — протянул он, будто рассматривал трофей. — Меня зовут Джеймс Маршалл. — Он небрежно протянул руку, как будто делал одолжение.
Уилл даже не шелохнулся.
— Я не о твоём имени спрашивал, — произнёс он ровно, но с железной нотой. — Зачем ты здесь? И что ты делаешь в моём доме?
Уголок губ Джеймса дрогнул — ухмылка расползлась медленно, самодовольно, с тенью вызова.
— А ты задаёшь слишком много вопросов, для мальчишки, который всего лишь чуть-чуть выше дверной ручки, — фыркнул он. — Насколько я знаю, этот дом принадлежит мистеру Гарри.
— Мистеру Гарри? — повторил Уилл так, будто слово обжигало. — Для тебя — это мой отец. И всё, что принадлежит ему, однажды будет моим. Учти это.
Джеймс поднял бровь, будто услышал не угрозу, а забавный анекдот.
— Вот как? Значит, наследник? — медленно осмотрелся он, с интересом оценивая пространство. — Хм. Тогда совет тебе, как будущему хозяину: научись выглядеть убедительнее.
И в этот миг между двумя мальчиками, едва переступившими порог детства, щёлкнуло что-то тёмное.
Взгляд в глаза,
затянувшаяся пауза,
и слова, которые уже были не просто словами — первым выстрелом.
Уилл сделал шаг вперёд, не мигая.
— В своём доме, — сказал он тихо, отчётливо, с ранней взрослейшей сталью, — я веду себя так, как считаю нужным.
А Джеймс, на миг замолчав, улыбнулся не детской, а взрослой, опасной улыбкой — улыбкой человека, который не пришёл просто в гости,
а пришёл остаться.
— Ты мне нравишься, Уилл, — протянул Джеймс, слегка склонив голову и изогнув губы в самодовольной полуулыбке. — Уверен, мы станем отличной командой.
Его голос звучал настолько уверенно и почти снисходительно, что у Уилла внутри всё сжалось. Он медленно скрестил руки на груди, став похожим на маленького, но уже напряжённого взрослого.
— А кто сказал, что я собираюсь дружить с тобой? — отозвался он резко, без тени улыбки. — Ты здесь временно. А здесь — мой дом.
Ответ прозвучал неожиданно твёрдо для семилетнего ребёнка. Но именно в этот момент по коридору раздались уверенные, властные шаги — и Уилл сразу понял, кто идёт, даже не оборачиваясь.
На повороте коридора появился его отец — мистер Гарри Хадсон, высокий, широкоплечий мужчина в идеальном темно-синем костюме с безупречно выглаженным воротником. Его движения были спокойными, уверенными, как у человека, который привык управлять всем вокруг. На губах мелькнула добродушная улыбка — слишком правильная, слишком публичная.
— А вот и вы, парни! — воскликнул он, словно увидел двух приятелей, а не мальчишек, замерших в напряжённом противостоянии. — Уже познакомились? Отлично, я и надеялся, что вы быстро найдёте общий язык.
Он похлопал каждого по плечу, как взрослого мужчину, а не ребёнка, будто не заметил, что между ними висело невидимое облако напряжения.
Уилл уже открыл рот, чтобы что-то возразить, но замер, увидев женщину, стоявшую чуть позади отца.
Она выглядела так, словно сошла с глянцевой обложки: высокая, стройная, с безукоризненно уложенными медно-рыжими волосами, мягкими волнами спадавшими на плечи. На ней было дорогое вечернее платье цвета шампанского, усыпанное едва заметным блеском, который ловил свет и мерцал каждым её движением. Она держалась грациозно и уверенно, но в её улыбке была странная смесь растерянности и самоуверенности — как будто она до конца не понимала, куда входит, но очень старалась выглядеть, будто контролирует всё вокруг.