— А если бы я когда-нибудь оказался на такой планете, — произнёс он почти величественно, — я бы сказал всем жителям, что у меня есть лучший папа… и самая сильная мама на всей Галактике. — Он виновато улыбнулся, словно хотел произнести меньше, но не удержался.
Элисон словно услышала внутри себя тихий треск — как будто сердце, измученное тревогой, попыталось распрямиться. Она опустилась на стул, не отрывая взгляда от сына: маленького, но мыслящего так неожиданно глубоко.
— Ты потрясающе умный для своих лет, — произнесла она с восхищением и тихой гордостью.
— Это только начало, — важно кивнул он. — Я ещё многое тебе расскажу… но позже, ладно? Сейчас у меня ответственная миссия: чтобы ты не ушла спать голодной.
Элисон тихо засмеялась — впервые за долгое время искренне, не пытаясь держать голос ровным.
Она сидела с кружкой горячего чая, наблюдая, как Рэй аккуратно раскладывает продукты, стараясь работать «по-взрослому». На кухне стоял уютный аромат хлеба, сыра и чайной мяты. За окном виднелись огни ночного Лос-Анджелеса — вместо снега тепло, вместо морозных узоров на стекле — мерцающие гирлянды соседних домов, и всё же воздух был наполнен неуловимым предрождественским ожиданием.
— Мам, — вдруг поднял он глаза, — а когда мы будем украшать дом? Я хочу, чтобы в этот раз светились все окна. И чтобы гирлянды были не только внутри, но и снаружи. Пусть весь город знает, что у нас праздник.
— Обязательно украсим, — мягко улыбнулась она, глядя на серьёзного маленького «архитектора». — Ты же помнишь, как в прошлом году мы ставили ёлку у большого окна? Ты опять повесишь звезду.
Рэй радостно кивнул, но затем его лицо приобрело задумчивый оттенок, как будто он собирался задать главный вопрос вечера.
— А папа будет с нами на Рождество? — спросил он не капризно и не требовательно, а тихо, честно, почти взрослым голосом. — Он же обещал, что мы проведём его все вместе.
Элисон почувствовала, как грудь сдавило, будто чьи-то невидимые руки сжали её ребра. Она поставила кружку на стол, чтобы не расплескать горячий чай, и медленно накрыла ладонь сына своей рукой.
— Мы очень постараемся… — прошептала она, подбирая слова так осторожно, будто держала хрусталь. — Я верю, что он будет рядом. А пока — мы должны сделать всё, чтобы здесь было тепло, светло и… по-нашему.
— То есть… как в сказке? — уточнил он, чуть наклонив голову. — Чтобы всё сияло, пахло корицей, а на крылечке стояли подарки в красных коробках?
— Именно так, — улыбнулась Элисон, усилием воли не позволяя голосу дрогнуть. — Мы будем печь рождественское печенье, повесим венок на дверь, зажжём гирлянды во дворе… мы сделаем самый добрый праздник, о котором только можем мечтать.
Глаза Рэя засветились — светло, искренне, по-детски веря, что любовь сама по себе — волшебство.
— Тогда это будет самое лучшее Рождество на всей планете, — уверенно заявил он. — Потому что чудеса всегда приходят туда, где их ждут.
Элисон улыбнулась, и её сердце — измученное, уставшее, тревожное — впервые за долгое время сделало вдох без боли.
***
Ночь мягко укутывала спальню, словно стараясь оградить её от всех тревог внешнего мира. За окном было тихо, только редкие фары машин, проезжающих по улице, отражались на потолке бледными бликами. В полумраке комната казалась почти священным убежищем, где даже воздух растворялся в тишине.
Элисон лежала на широкой кровати рядом с Рэем, чувствуя, как его маленькое тело доверчиво прижимается к её боку. Он уснул быстро — усталость за день победила волнения, хотя едва закрыв глаза, он ещё шептал о Рождестве, подарках и том, что папа обязательно будет дома.
Скользя пальцами по его мягким золотистым волосам, она буквально ощущала: вот он — смысл её сегодняшнего дыхания, причина вставать каждое утро, когда душа уже сдаётся.
Но её мысли снова возвращались к его последнему вопросу перед сном — прямому, ясному, по-детски жестокому в своей честности:
«Мама, а папа будет с нами на Рождество?»
И чем дольше она молча смотрела на спокойное лицо сына, тем сильнее внутри нарастала боль, выжигая сердце изнутри.
Она осторожно приподняла голову и, чтобы не разбудить ребёнка, склонилась к нему, уткнувшись носом в его волосы. Запах тёплого детства… сладковатого шампуня… дом… всё, ради чего она обязана держаться, даже если руки больше не слушаются.
Слёзы подступили вновь — тихие, горячие, беззвучные — но она даже не пыталась их остановить. Её лицо оставалось невидимым в темноте, но душа плакала открыто.
Вспомнилось недавнее короткое сообщение, присланное Хелен:
«Без изменений».
Только два слова.
Но в ночной тишине они звучали, как приговор.