— Это может быть рефлекс, но может быть и осмысленная попытка движения, — тихо произнёс он. — Уилл, если вы понимаете — попробуйте снова.
Прошла вечность, прежде чем пальцы слегка дрогнули ещё раз.
Не случайно.
Не бессознательно.
Он слышал и понимал.
Хелен не выдержала — её губы разомкнулись в тихий плач, но на этот раз в нём больше не было отчаяния. В нём появилось то, что она боялась произносить вслух все эти месяцы:
Надежда.
Время в палате словно перестало подчиняться обычным законам. Секунды тянулись вязко, будто несли на себе тяжесть всех прожитых ночей, полных слёз и страха. Хелен стояла возле кровати сына, ощущая, как каждый удар её собственного сердца отдаётся глухой болью внутри. Уилл лежал неподвижно, с осунувшимся лицом, бледный и измученный, словно жизнь только что вернула его обратно и ещё не решила — оставаться ли ему здесь окончательно.
Пальцы Хелен осторожно скользнули по его холодной руке. Она боялась надавить сильнее, будто любое неверное прикосновение способно ранить его снова.
— Уилл… — выдохнула она, но голос предательски дрогнул, оборвавшись прежде, чем прозвучало всё, что она хотела ему сказать.
Слёзы катились по её щекам бесшумно, как дождь по стеклу — бесполезно, неизбежно, но невозможно остановить. В этот момент не существовало ни страха быть слабой, ни гордости — только материнская любовь, переплетённая с болью.
Самое мучительное заключалось в том, что, несмотря на открытые глаза, Уилл был словно где-то далеко. Его взгляд, направленный в пустоту, напоминал взгляд человека, который ещё не вернулся из темноты — как будто он физически здесь, но разум блуждает по месту, куда никто другой пройти не может.
— Доктор, скажите… с ним всё будет хорошо? — наконец, сорвалось с её губ, и последние слова почти утонули в хриплом шёпоте.
Врач — высокий мужчина с усталым, но собранным взглядом — медленно выдохнул, прежде чем ответить. В его лице не было паники, но и уверенности тоже не было — только сосредоточенность и честность.
— Давайте поговорим снаружи, — мягко предложил он.
Хелен задержалась у кровати всего на один миг, словно просила разрешения у судьбы не уходить. Потом всё-таки последовала за врачом.
В коридоре пахло антисептиками и тревогой. Этот запах давно стал частью её жизни. Пока врач закрывал за ними дверь палаты, Хелен почувствовала, как её ноги с трудом держат, но она не позволила себе осесть — она должна была выслушать всё до конца.
— Его жизни ничего не угрожает, — произнёс врач, не повышая голоса.
Эти слова на мгновение согрели её изнутри. Но он не сделал паузы, не дал ей утонуть в облегчении.
— Нам предстоит провести ряд серьёзных обследований. Мы должны оценить, как мозг перенёс длительное отключение сознания и перенесённую травму. Некоторые реакции сейчас не выглядят полностью осознанными. Потребуется время, чтобы понять — это временное последствие или возможное осложнение.
Хелен вскинула на него взгляд — растерянный, но жадный до любых объяснений.
— Вы хотите сказать, он… может не помнить? Или не понимать? — прошептала она.
— Кома не проходит бесследно, — ответил врач честно. — Иногда мозг восстанавливает все функции постепенно. Но бывают случаи, когда человеку требуется заново учиться воспринимать мир, ориентироваться, формировать реакции. Мы не делаем выводов преждевременно. Пока он реагирует… но будто с трудом ориентируется в реальности.
Слова падали как холодные капли, от которых немела душа.
Врач слегка приободрил голос, смягчив тон:
— Главное — он проснулся. Это уже победа. Остальное будет зависеть от динамики и ухода. Мы сделаем всё, что возможно.
Но последняя фраза прозвучала тяжелей любого диагноза:
— И ещё… пуля прошла очень близко к области, отвечающей за двигательную активность. Мы должны убедиться, что опорно-двигательные функции не пострадали. Пока рано что-то утверждать — прогноз сможем дать только после обследований.
Хелен почувствовала, будто ледяная волна прокатилась по позвоночнику.
Паралич.
Новая жизнь.
Новый сын.
Новая она.
Но она выпрямилась. Медленно, с усилием, но выпрямилась.
— Я буду рядом, — сказала она одними губами, словно клятву. — Что бы ни случилось.
***
Небольшая комната отдыха при кафе утопала в полумраке.
Единственный настольный светильник, оставленный включённым, размывал тени, отбрасывая тёплые, словно уставшие, пятна света на стены.
Запах свежеобжаренного кофе и тёплой выпечки до сих пор висел в воздухе — как память о спокойствии, которое здесь ещё утром было обычным делом.
Теперь же помещение казалось замкнутым, пропитанным тревогой, до боли тихим.