Рэй поднял книга, повернув иллюстрацию к матери, как настоящий маленький профессор:
— Здесь написано. И ещё — у тигров не бывает одинаковых полосок, совсем. Даже близнецы не повторяются.
— Ты настоящий кладезь знаний, — вздохнула Элисон с лёгкой гордостью. — Мне нравится, как много ты хочешь знать.
Он довольно улыбнулся и перевернул страницу:
— А вот, смотри. У медуз нет мозга, но они всё равно умеют охотиться и плавать. Представляешь? Вот бы людям так — без мозга и всё равно жить нормально.
Элисон рассмеялась тихо, чтобы не нарушить атмосферу умиротворяющего вечера.
— К счастью, люди устроены иначе, — ответила она. — Но то, что ты так интересуешься всем вокруг, делает тебя особенным. Не у всех детей такой ум.
Рэй немного смутился, но скрывать довольство не стал:
— Мам, а у тебя есть любимое животное?
Элисон задумалась на секунду.
— Наверное, лошади. Они умные, сильные и добрые. В них что-то есть… благородное.
— А я люблю тигров, — уверенно сказал он. — Или орлов. У них зрение очень далёкое. Они видят то, чего другие не замечают.
Элисон невольно улыбнулась — её сын был не просто ребёнком, он был наблюдателем. Тонким, внимательным, мыслящим — несмотря на свой возраст.
— Мам, а можно завтра пойти в библиотеку с Лорой? Я хочу взять ещё книги про животных. Там точно есть толстые энциклопедии.
— Конечно, можно, — произнесла она, наклоняясь и целуя его в макушку. — Я очень рада, что тебе интересно учиться.
Рэй довольно улыбнулся и плотнее завернулся в одеяло, словно маленький исследователь, готовящийся к следующему дню.
— Мам? — тихо позвал он, прижимаясь к подушке.
— Да, малыш?
— Ты счастлива? Правда?
Этот вопрос застал её врасплох. Она даже не сразу нашла ответ, потому что он был слишком честный… слишком точный. Он чувствовал её глубже, чем многие взрослые.
— Да, — едва слышно ответила она, обнимая его. — Потому что ты есть в моей жизни.
Он замолчал, почувствовав, что большего ей сейчас не нужно. Через минуту его дыхание стало спокойным и ровным.
Элисон ещё какое-то время сидела рядом, наблюдая за его безмятежным лицом. Затем осторожно поднялась, поправила одеяло и тихо закрыла дверь.
Спальня встретила её полумраком. Лежа на своей кровати, она долго не могла закрыть глаза. Завтрашний день манил и пугал одновременно. Она увидит Уилла — живого, но какого? В его взгляде будет прежняя глубина или пустота, оставшаяся после боли?
Её пальцы дрожали, когда мысли начинали плестись в темноту.
«А если он не вспомнит? А если его глаза больше не загорятся при виде меня и Рэя? А если в нём что-то… сломалось?»
Когда усталость наконец взяла верх, сон накрыл её, но вместо покоя принёс кошмар.
Она снова оказалась в больничном коридоре — ослепительно белом, бесконечном. Стены давили, линолеум холодил ступни. На полу — кровь, густая, алая, тёплая. Она знала, чья.
— Уилл! — её голос сорвался на хрип.
Тишина.
Она распахнула дверь палаты — кровать пуста. Только капельница, ритмичный кап-кап и монитор, тянущийся в протяжный сигнал.
Она побежала дальше… и увидела его — он стоял у окна, спиной к ней.
— Уилл… — прошептала она.
Он медленно повернулся.
Бледное лицо.
Неживые глаза.
Ни тени эмоций.
— Ты опоздала, — произнёс он тихо.
И растворился, превращаясь в серый пепел, оседающий на белый линолеум.
— Нет! — Элисон бросилась вперёд, но пальцы прошли сквозь пустоту.
Она резко проснулась — рваное дыхание, сердце колотится в горле, ладони дрожат. Слёзы сами стекали по щекам.
— Только бы он жил… — прошептала она одними губами, прижимая ладони к лицу.
Сон был всего лишь кошмаром — но ощущение утраты не рассеивалось, будто оно просочилось из той нереальности прямо в её грудь и застряло там, тяжёлым комком.
Элисон провела дрожащей рукой по вспотевшему лицу, пытаясь замедлить бешеный, неровный стук сердца. Лёгкие будто не хотели принимать воздух — и чем больше она старалась дышать спокойно, тем сильнее сжималось горло. Сон был слишком правдоподобным, слишком близким, чтобы просто назвать его игрой воображения. Казалось, она всё ещё чувствует на коже прохладный запах больничных стен, слышит скользящий по нервам монотонный писк аппаратов и видит, как он — живой, родной, тёплый — превращается в серую пыль, оставляя её одну посреди пустоты.
Она закрыла лицо ладонями, но тьма под сомкнутыми веками не принесла облегчения — перед внутренним взором всё ещё стоял его взгляд: потухший, отстранённый, безжизненный. От этой картины сердце болезненно сжалось, в груди поднялась волна удушья, будто невидимая петля затянулась еще сильнее.