И почувствовала, как земля под ногами едва заметно покачнулась.
Автоматические двери с лёгким шорохом разошлись, впуская Элисон внутрь. Она будто переступила порог между реальностью и стерильным параллельным миром, где время движется не по часам, а по приборам мониторинга. В холле пахло дорогим зерновым кофе, свежей выпечкой из соседнего павильона и чем-то лёгким, цитрусовым — словно больница намеренно старалась стереть само ощущение болезни. Здесь не было обычного запаха медикаментов, бьющего в нос, как удар ампулой о металл.
Здесь всё было безупречно — как в месте, где смерть не должна чувствовать себя комфортно.
Но внутри Элисон хрупкое равновесие рушилось с каждым шагом.
У лифта она нажала кнопку, но не помнила, как двери открылись; сознание будто пропускало детали. Она видела лишь цифры, сменяющиеся на панели, — и с каждым этажом сердце било всё чаще, будто пытаясь вырваться наружу.
Когда двери раскрылись, яркий дневной свет, проливающийся через панорамные окна коридора, ударил в глаза. Казалось, здесь специально было слишком светло — чтобы никто не мог спрятать своё состояние.
У двери палаты она остановилась. Вдох — неуверенный, рваный. Рука дрогнула, когда она взялась за ручку.
Если она зайдёт — пути назад уже не будет.
Дверь поддалась бесшумно.
И мгновение, которое она представляла себе сотни ночей, ударило в неё не облегчением — а режущей, ледяной пустотой.
В палате было тихо. Не той пустой больничной тишиной — а тяжелой, вязкой, похожей на паузу между сердечными ударами, когда ещё не знаешь, будет следующий или нет.
Хелен сидела по одну сторону кровати, её пальцы дрожали, когда она крепко держала руку сына, будто боялась отпустить — и он исчезнет. Роберт — по другую, спина напряжена, плечи будто каменные. Оба подняли взгляд, когда увидели Элисон. Их лица сменило не облегчение, а осторожность, как если бы её появление могло разрушить тончайшую грань, удерживающую реальность от рассыпания.
А Уилл…
Он был здесь, но не был.
Его тело — живое, дыхание ровное, аппарат тикал в устойчивом ритме, но взгляд… застывший, мёртвенно-пустой, направленный в точку где-то над горизонтом собственной мысли.
Глаза — те самые, в которых всегда было слишком много жизни, дерзости, силы, огня — теперь были похожи на стекло, затянутое туманной плёнкой. В них не отражался мир.
Не отражалась она.
Боль ударила резко и физически — будто рука впилась ей в грудь и сжала сердце до невозможности вдохнуть. Слёзы выступили мгновенно — не жалобно, а как поток, который невозможно удержать после долгой засухи.
Хелен первой поднялась, обняла её, но слова, произнесённые мягким шёпотом, звучали бессильными:
— Элисон… дорогая… не плачь… Он идёт на поправку…
Элисон едва смогла кивнуть.
Поправку?
Но перед ней был не тот мужчина, которого она знала.
Перед ней был кто-то, кто будто вернулся из места, где эмоции больше не существуют.
Роберт встал рядом, и, обменявшись взглядом с Хелен, тихо сказал:
— Мы дадим вам немного времени.
Он взял Хелен под руку и вывел за дверь, прежде чем она успела отказаться. Дверь закрылась мягко — и палата опустела.
Остались только она, её боль и его тишина.
Элисон осторожно подошла, словно боялась, что громкий шаг разобьёт воздух и он исчезнет. Она присела на край кровати, не сразу решаясь поднять глаза на него снова.
— Привет… — выдох прошёл шепотом, почти молитвой.
Никакого движения.
Ни моргания.
Ни поворота головы.
Ни сокращения пальцев.
Только ровное, слишком ровное дыхание.
Она медленно вытянула руку и коснулась простыни рядом с его кистью, не решаясь взять её сразу. Её пальцы дрожали так, будто она прикасалась к оголённым проводам под напряжением.
— Я так… долго ждала этого момента, — произнесла она, глядя на него через пелёнку слёз. — Я верила, что ты очнёшься. Каждый день говорил мне, что ты обязательно проснёшься… но никто не сказал, что я могу потерять тебя вот так.
Снова — тишина.
Она слегка придвинулась, нацеленная увидеть хоть что-то — движение глаз, вздох, попытку сменить позу — но он оставался неподвижным, словно стеклянная статуя человека, которого она любила.
— Уилл… я прошу тебя… — голос надломился. — Просто… посмотри на меня. Этого будет достаточно. Я приму всё. Любой ответ. Но молчание… — она прикусила губу, чтобы не сорваться в рыдание. — Молчание — как приговор.
Она протянула руку и, собрав всю хрупкую смелость, взяла его ладонь в свою. Она была тёплой, живой — но пустой.
Её сердце дернулось — в его пальцах не было даже рефлекторного ответа.