— Ты стала ещё аппетитнее, — прорычал он, — и я клянусь, если ты попытаешься уйти сейчас — я вытащу капельницу и трахну тебя прямо на этом чёртовом столе.
— Уилл… — Элисон обернулась к двери, шепча, — кто-то может войти…
— Плевать, — его голос был тверд, как сталь. — Пусть видят. Пусть знают, кому ты принадлежишь.
Он прижался лицом к её груди и обвёл языком сосок. Медленно. С нажимом. Его ладонь обхватила вторую грудь, сжала, массируя. Дразняще. Жестко. А потом губы снова накрыли её, втягивая сосок в рот, сосали глубоко, с рычанием в горле, словно он умирал от голода по ней.
Элисон судорожно втянула воздух, тело дрожало. Она не ожидала такой силы. Он лежал, казалось, полумёртвый ещё утром — а сейчас будто вернулся к жизни, но не как человек. Как хищник.
— Ты даже не представляешь, как я по тебе скучал, — прошептал он, проводя языком по коже ниже, — и как долго я мечтал снова сделать вот так…
Он щёлкнул языком по её соску, а затем прикусил его, отчего она вскрикнула, не от боли — от жара, от нарастающей волны, что захлёстывала с головой.
Он не отпускал её. Его рука скользнула ниже, под платье, между бёдер — его пальцы нашли тонкую ткань её белья и провели по ней, едва касаясь.
— А здесь ты уже мокрая, да? — прошептал он, вцепившись в её бедро. — От одного моего голоса. От одного прикосновения.
Его палец надавил чуть сильнее, обрисовывая её форму сквозь ткань.
— Сейчас я хочу посмотреть, как ты будешь теряться на мне. И даже не думай просить остановиться.
Он продолжал ласкать её грудь губами, обводя языком, втягивая в рот с нажимом, будто хотел оставить следы, впитаться в её кожу. Его рука под платьем не отступала, пальцы двигались настойчиво, доводя её до грани, пока дыхание Элисон не стало рваным, судорожным, будто она задыхалась.
И вдруг — его тело дёрнулось. Уилл резко зажмурился, губы оторвались от её кожи, грудь соскользнула с его лица.
— Чёрт... — прорычал он сквозь зубы, морщась. Глубоко вдохнул, пытаясь справиться с резкой болью, прострелившей в боку. Он стиснул зубы так, что на виске выступила жила.
Элисон замерла.
— Уилл… ты… — её голос был напуганно хриплым. — Прости… я не хотела...
Он открыл глаза — тёмные, горящие.
— Тебе, чёрт возьми, повезло, — выдохнул он, тяжело дыша. — Повезло, что я не могу сейчас встать… иначе я бы трахнул тебя прямо здесь, так глубоко, что ты бы ещё неделю не могла нормально ходить.
Он посмотрел на неё с низкой, горячей ухмылкой, несмотря на боль в теле.
— В следующий раз ты не сбежишь. Я восстановлюсь — и ты пожалеешь, что дразнила меня так. Думаешь, сейчас было жарко? Это только прелюдия.
Он сжал её бедро сильнее, провёл пальцами по влажной ткани между ног, и добавил хрипло, почти угрожающе:
— Запомни, детка… даже лежа — я всё ещё твой чёртов кошмар.
— Уилл, да ты больной, — выдохнула Элисон, торопливо натягивая платье обратно на грудь, хотя его следы — влажные, горячие, жгучие — всё ещё ощущались на коже. Она отступила на шаг, тяжело дыша, затем резко повернулась, села в кресло в углу палаты, будто пытаясь отгородиться. Её пальцы нервно поправили ткань на коленях, а ноги — напряжённо скрестились. Внутри всё пульсировало, гудело, дрожало.
— Как человек, который чуть не умер, может думать только о сексе?! — прошипела она, не поднимая взгляда.
Он не сразу ответил. Только смотрел. Его лицо побледнело от боли, но в глазах плескалась живая, горящая ярость желания. Он сжал зубы, сел чуть выше на подушке, и, глядя прямо на неё, произнёс хрипло, тяжело:
— Потому что ты, Элисон… ты — единственная, кто движет моим чёртовым членом. Единственная, о ком я могу думать. Даже когда я был в коме — ты была там. Внутри. В каждом сне. Я звал тебя. Искал. И каждый раз терял.
Он сделал паузу, взгляд стал ниже, цепляясь за её скрещённые ноги, за то, как под платьем всё ещё проступала её реакция на него. Он облизнул губы, стиснул кулаки поверх одеяла.
— И теперь… когда я чувствую твои сиськи в своих руках… когда вижу, как ты дрожишь от одного моего прикосновения, — его голос стал тише, но гуще, словно проникающий под кожу, — я знаю, что ты реальна. Что ты здесь. Что твоё тело принадлежит мне.
Элисон поймала его взгляд — и ей стало не по себе. Не потому что он был грубым или пошлым. А потому что он был слишком честным. Слишком яростным. Слишком… её.
— И, чёрт возьми, детка, — продолжил он, с горькой усмешкой, — тебе лучше быть готовой к марафону, когда я выберусь из этой койки. Потому что я трахну тебя так, что ты забудешь, как дышать. Я не остановлюсь, пока не удовлетворю каждый чёртов сон, что мучил меня, пока я был между жизнью и смертью.