Он откинулся назад, закрыв глаза. Грудь тяжело вздымалась от боли, но губы тронула хищная тень улыбки.
— У тебя ещё есть немного времени, Элисон. Наслаждайся им. Скоро ты не сможешь ходить.
— Я бы попросил тебя сделать мне минет, — проговорил он с опасной, почти ленивой усмешкой. — Но, чёрт возьми, я до сих пор слабо ощущаю нижнюю часть. Вот такая несправедливость.
Элисон резко повернула голову, шок пронзил её, и она резко заговорила, голосом, в котором смешались испуг, возмущение и растерянность:
— Ты спятил?! Я бы не стала этого делать! Ты серьёзно думаешь о таком в больничной палате?! В любой момент кто-нибудь может войти!
Он рассмеялся — низко, хрипло, как зверь, знающий, что ему нечего терять.
— Мне плевать, — сказал он, подмигнув ей. — Мой член будет принадлежать только одному рту… и одной чёртовой вагине. И всё это — твоё, детка. Только твоё.
Улыбка, растянувшаяся на его губах, была слишком спокойной для такого дикого заявления. Он говорил это не для того, чтобы смутить её. Он говорил это, как факт. Как истину, не подлежащую обсуждению.
— Запомни это, — продолжил он, пристально глядя ей в глаза. — Ни у кого, кроме тебя, не будет права трогать меня. Сосать. Чувствовать. Принимать меня внутри. Только ты. Всегда.
Элисон сидела, скрестив ноги, с пылающими щеками и пульсацией между бёдер. От его слов у неё всё сжималось внутри — от страха, от возбуждения, от того, как легко он мог превратить даже больничную палату в поле битвы, где она снова чувствовала себя захваченной.
Он продолжал смотреть на неё, ни на мгновение не отводя взгляда.
— И когда я снова встану, — добавил он медленно, каждое слово звучало как обещание, — я заставлю тебя отработать каждый день, пока меня не было. Ты даже не представляешь, сколько у меня на тебя планов.
***
Прошло несколько недель с того момента, когда Уилл впервые нарушил своё ледяное молчание. С тех пор каждый день был похож на испытание — упрямое, болезненное, но неизменно движущееся вперёд. Его тело восстанавливалось медленно, словно вспоминая, как снова принадлежать ему, а не боли. Сегодня был особенный день — день выписки.
Палата была полутёмной, наполненной мягким утренним светом, что просачивался через плотные шторы, и едва уловимым запахом свежих цветов. Воздух был прохладным — январское утро в Лос-Анджелесе приносило с океана сырой ветер, но внутри всё дышало тихим ожиданием.
Уилл сидел на краю кровати, обхватив костыли широкими ладонями. Его лицо оставалось бледным, где-то под кожей ещё пряталась усталость долгой борьбы, но в глазах — тот самый упрямый, уверенный, опасно живой огонь, по которому его можно было узнать даже с закрытыми глазами. Он двигался медленно, словно примеряясь к собственным костям и мышцам — каждый шаг был как удар током, боль отзывалась в позвоночнике, в плече, в ребрах. Но он не позволял боли победить. Он не произнёс ни единой жалобы за всё время.
— Ну что, готов снова стать хозяином своей жизни? — усмехнулся Роберт, прислонившись к стене, сложив руки на груди. Его усмешка была почти расслабленной, но взгляд выдавал: за маской спокойствия он просчитывал каждый риск, каждый сантиметр Уилла, каждый возможный провал.
— Сколько можно быть пленником этих стен, — тихо бросил Уилл, взглядом обводя стерильное пространство. — Ещё немного — и я начну считать по памяти каждую плитку на потолке.
Хелен подошла ближе, придерживая его воротник пальто. Сегодня он был одет в тёмные прямые брюки, мягкий однотонный свитер и лёгкое кашемировое пальто, — всё тщательно подобранное, без излишеств, но со вкусом. Её руки едва заметно дрожали — то ли от волнения, то ли от желания не отпустить.
— Ты воин, — прошептала она, провела ладонью по его щеке и улыбнулась так, как улыбаются матери, пережившие смерть рядом. — Мы все гордимся тобой.
Элисон стояла у окна, держала в руках букет белых тюльпанов — свежих, будто только что доставленных с раннего рынка. Она молчала, но её взгляд говорил сильнее любого слова. За эти недели она стала частью его выздоровления — приходила каждый день, сидела рядом, говорила, когда он молчал, улыбалась, когда внутри всё трескалось. Но видеть его на ногах, с костылями, но собранного, живого, реального — это было как увидеть солнце после долгой зимней мглы.
Он поймал её взгляд — мгновенно, точно, будто с первого вдоха после возвращения в сознание знал, где она. Он не произнёс ни слова, но в его взгляде не было пустоты. Он нашёл её.
Это оказалась их первая настоящая победа.
— Ладно, брат, — сказал Роберт, шагнув вперёд и опуская ладонь на его плечо. — Давай по правилам. Медленно. Мы идём вместе.