Скоро ей придётся лететь обратно домой, и без его помощи она бы не справилась. Билет на самолёт казался роскошью, которую она не могла себе позволить. Отец перевёл деньги, и Элисон соврала маме. Сказала, что получила аванс на работе. Это не было ложью в полной мере — скорее, слегка искривлённая правда. Но она почувствовала, как внутри что-то хрустнуло от этого молчаливого компромисса.
Ей бы хотелось, чтобы всё было проще. Честнее. Легче. Но её жизнь была сложносочинённой фразой, где каждое слово оборачивалось сомнением, а каждое молчание — тайной, которую приходилось хранить.
Утро началось с мягкого, рассеянного света, пробивавшегося сквозь полупрозрачные шторы. Воздух в комнате был прохладным и чуть пахнул свежестью — смесью раннего утра и едва уловимого аромата кофе, доносящегося откуда-то из коридора. Элисон уже была одета: на ней были чёрные зауженные джинсы, подчёркивающие линию бёдер, и белый топ с мягким вырезом, элегантным, но сдержанным. Поверх она набросила лёгкую рубашку в мелкую клетку, рукава которой были закатаны до локтей. Она выглядела просто, но в этом было что-то особенное — лёгкость, присущая только тем, кто не стремится казаться, а просто остаётся собой. На ногах — её любимые белые кроссовки, верные спутники всех её тёплых дней.
Комната, в которой спала Джессика, ещё хранила тишину. Девушка лежала, укутавшись в одеяло, дышала ровно, и этот мирный момент показался Элисон почти священным. Она замерла у кровати, разглядывая лицо подруги, мягко освещённое утренним светом, и чуть улыбнулась — в её взгляде было столько тепла, сколько обычно бывает лишь в воспоминаниях.
Будильник взвыл внезапно и безжалостно, нарушив хрупкое спокойствие. Джессика вздрогнула, потянулась, пытаясь дотянуться до кнопки, но Элисон уже сделала шаг вперёд. Прочистив горло, она с лёгкой дерзостью и озорством в голосе запела:
— С днём рождения тебя, с днём рождения тебя...
Каждая строчка звучала тепло и искренне, с лёгкой игривой интонацией, как будто сама комната ожила — наполнилась светом, звуками и чем-то домашним, почти забытым. Голос Элисон, чистый и глубокий, будто нёс с собой не только поздравление, но и сотню тёплых воспоминаний.
Когда песня затихла, Джессика поднялась, всматриваясь в подругу, а потом обняла её с такой силой, будто хотела впитать этот момент в себя навсегда.
— Боже… Я совсем забыла, насколько потрясающе ты можешь петь, — прошептала она, едва сдерживая слёзы. — Мне никто не пел так с тех пор, как ты…
Элисон обняла её в ответ, медленно поглаживая спину, и в этот миг тишина снова вернулась — но уже совсем другая, наполненная ощущением близости и чего-то важного, ускользающего и бесценного.
— У меня есть для тебя подарок, — тихо сказала она, когда объятие распалось.
Она подошла к чемодану, положила его на кровать, расстегнула молнию и вытащила яркий пакет, наполненный угощениями. Те самые сладости из Бостана, которые Джессика обожала с детства.
— Не может быть… — Джессика, как ребёнок, с жадным восхищением уставилась на пакет. — Это действительно они?! Ты их привезла?!
Она даже не стала дожидаться ответа — вскрыла пакет и радостно взвизгнула, заставив Элисон зажать уши.
— Спокойнее, — рассмеялась Элисон. — Это ещё не всё.
С этими словами она протянула маленький аккуратный свёрток, перевязанный лентой. Джессика взяла его с осторожностью, как будто боялась разрушить волшебство момента. Внутри оказался альбом.
Фотографии. Их общие. Их юность. Их смех.
Джессика замерла, затем начала перелистывать страницы, её пальцы дрожали. К каждой фотографии была приписана фраза, заметка, воспоминание. И всё это — написано рукой Элисон. Тёплой, немного неровной, но настоящей.
— Это… это невероятно, — её голос едва не сорвался. — Ты вложила в это… всё.
— Ты заслуживаешь этого и больше, — прошептала Элисон и вновь обняла её. — Это наши воспоминания. И теперь они — с тобой. Всегда.
Джессика прижала альбом к груди, будто боялась отпустить его, как отпускают людей, которых слишком долго не видели.