Покинув пределы больницы, она оказалась под тёплым утренним солнцем. Но даже яркий свет не мог согреть её. Всё казалось серым, отстранённым. Гул машин, запахи свежескошенной травы — всё это будто происходило в другом мире, далёком от того кошмара, в котором она оказалась.
Элисон стояла на тротуаре, вцепившись руками в ремень своей сумки, и в этот момент поняла: трёх дней ей предстоит ждать не просто в одиночестве. Эти три дня станут самыми длинными в её жизни.
Она вышла из больницы и, не задумываясь, выбрала путь пешком, будто бы инстинктом надеясь, что долгий променад поможет привести мысли в порядок. Но с каждым шагом мир вокруг лишь сильнее стирал грань между реальностью и её внутренней агонией. Витрины магазинов мелькали перед глазами размытыми пятнами, но Элисон их не замечала. Всё вокруг казалось чужим, будто город, в котором она выросла, теперь стал ареной для безжалостной игры судьбы.
На каждом углу — счастливые семьи, баннеры с улыбающимися детьми, витрины, полные крошечных платьиц и мягких игрушек. Они резали её сердце острее ножа. Этот мир беззаботности и надежды теперь был для неё недоступен. Она сжала руки в кулаки, пытаясь удержать нарастающую внутри бурю. «Почему я? Почему сейчас? Это наказание?» — в голове крутились вопросы, на которые не было и не могло быть ответа.
Когда мимо пронёсся тёплый аромат кофе и свежеиспечённого хлеба из соседнего кафе, он не принёс ей ни уюта, ни покоя. Там, где раньше пахло домом, теперь был лишь пустой запах чужой жизни, к которой она больше не принадлежала. Город жил своей обычной, мирной жизнью, не замечая её боли, не зная, что внутри неё всё рушится.
Она шла, обняв себя руками, словно пытаясь защититься от невидимого холода. Всё внутри звенело натянутой тишиной. «Никто не узнает. Всё закончится через несколько дней,» — повторяла она себе снова и снова, но от этих слов пустота только ширилась, окутывая её с головой.
Ветер легонько тронул её волосы, и в этом мягком прикосновении был странный оттенок боли. Элисон остановилась, подняв взгляд к небу. Оно было безупречно-голубым, тёплым и спокойным, словно издевалось над ней своим равнодушием. Контраст между небесной безмятежностью и тем хаосом, что царил у неё внутри, был невыносим.
Она глубоко вдохнула, чувствуя, как едва заметная свежесть наполняет её лёгкие, унося с собой горечь тошноты. На какое-то мгновение в её душе образовалась крохотная трещина в панцире боли — слабый, почти незаметный глоток воздуха надежды.
С трудом заставляя ноги двигаться, Элисон вновь пошла вперёд. Каждый шаг был тяжёлым, будто земля под её ногами стала вязкой. Она шла медленно, словно плыла сквозь густой туман, ловя редкие порывы ветра, и прятала своё измученное лицо за маской холодного равнодушия, как будто это могло уберечь её от собственных мыслей.
Когда наконец она пересекла порог дома, тяжесть пережитого дня накатила с новой силой, словно отложенный удар. Тишина встретила её, холодная и равнодушная, и в этой пустоте было что-то странно успокаивающее. Никто не поджидал её в прихожей, никто не засыпал вопросами, не всматривался в лицо с тревогой — впервые за долгое время одиночество стало для неё убежищем, а не карой.
Она сбросила обувь, босыми ногами ощутив прохладу пола, от которой по коже пробежала лёгкая дрожь. Сумка соскользнула с плеча и с глухим стуком упала на стул, словно последняя ноша, от которой она могла избавиться хотя бы на мгновение. Дом стоял в привычной тишине, и солнечные лучи, лениво пробиваясь сквозь тонкие занавески, разливали на полу мягкое золото — тепло, к которому её душа осталась глуха.
Проходя через гостиную, Элисон едва скользнула взглядом по привычным мелочам — рамки с фотографиями, книги на полках, плед на диване. Всё было на своих местах, но всё казалось чужим. Будто вместе с ней сюда пришла другая реальность, где нет больше ни беззаботной девушки, ни дома, способного согреть.
В своей комнате она закрыла дверь, мягко, почти неслышно, отсекая себя от остального мира. Воздух здесь был знакомым — лёгкий аромат её лосьона, раскрытая на тумбочке книга, забытая в спешке несколько дней назад. Но теперь даже родные запахи и привычные вещи были как музейные экспонаты — напоминания о той, кем она больше не была.
Элисон опустилась на кровать, позволив телу погрузиться в тяжёлую, вязкую усталость. Она закрыла глаза, но сон не приходил. Вместо него возвращались мысли, как рой ос, гудящие под черепом, не давая ни покоя, ни забвения. Каждое слово врача звучало внутри неё эхом, больно отдаваясь в груди: «Беременность. Угроза. Берегите себя.»
Она провела ладонью по лицу, словно могла стереть всё, что с ней произошло. Но страх и боль въелись слишком глубоко, и никакие усилия не могли их изгнать. Мысли вихрем крутились в голове, забивая дыхание, и только одна фраза цеплялась за сознание, как спасительная нить: «Через три дня всё закончится.»