— Они замечательные, — сказала Элисон, принимая корзину. — У вас всегда получается удивительно вкусно.
Пока женщины относили гостинцы в кухню, мимо прошёл Уилл. Эмми увидела его первой и буквально бросилась к нему:
— Дядя Уилл! Я скучала!
Он легко подхватил девочку на руки — уверенно, словно делал это каждый день.
— А я по тебе, — ответил он, коснувшись её носа. — Ты знаешь, мне кажется, что ты стала ещё выше.
— Неправда! — фыркнула она. — Я просто надела тёплые носки.
— Тогда это волшебные носки, — рассмеялся Уилл.
Джеймс тем временем подбежал к Рэю, и мальчики обнялись, будто давно не виделись.
— Хочешь посмотреть, что я привёз? — спросил Джеймс, возбуждённо жестикулируя.
— Конечно! — Рэй тут же увлёк друга к ёлке.
Гости входили один за другим, снимая шарфы и перчатки, обмениваясь поздравлениями. Дом, обычно тихий и размеренный, наполнился голосами, смехом, мягким шелестом упаковочной бумаги, запахом свежего снега на одежде.
И в этот момент кухня, столовая и вся нижняя часть дома будто засияли — как будто роль огней взяли на себя сами люди.
Когда гости постепенно рассаживались в гостиной, в доме установилось лёгкое предрождественское оживление. Кто-то рассматривал игрушки на ёлке, кто-то обсуждал последние приготовления, кто-то догонял детей, чтобы те не устроили снежный дождь прямо у входа.
Уилл, держа на руках Эмми, прошёл к камину — девочка болтала ножками и что-то оживлённо рассказывала ему вполголоса. Именно в этот момент в комнату вошла маленькая Авелла — аккуратно причёсанная, в пушистом белом платьице, с бантами в волосах. Она увидела, что кто-то другой сидит у её папы на руках, и её брови тут же решительно сошлись.
Авелла подошла вплотную, упёрла кулачки в бедра и громко заявила:
— Это мой папа!
Комната дружно рассмеялась. Даже Эмми смутилась, порозовев от неожиданности.
— Авелла, солнышко… — начал Уилл, мягко опуская Эмми на пол.
Но Авелла не дала ему договорить: она тут же взобралась к нему на колени, обняла за шею и бросила быстрый победоносный взгляд на всех остальных — особенно на Эмми, которая теперь выглядела слегка растерянной.
— Папа мой, — повторила девочка более тихо, но очень уверенно.
Уилл покачал головой и, улыбнувшись, поцеловал дочь в макушку.
— Никто с этим не спорит, маленькая хулиганка, — сказал он.
А в следующую секунду к нему подошла Элисон — тихо, тёплым шагом, словно свет. Она наклонилась, поцеловала его в губы — легко, совершенно естественно, будто так она делала всю жизнь.
— Я поднимусь переодеться, — сказала она ему вполголоса, но так, что он точно услышал.
Уилл приподнял бровь, усмехнулся своим фирменным, опасно-игривым взглядом:
— Если это снова то платье, от которого у меня исчезает самоконтроль… то, возможно, ужин пройдёт без меня.
Элисон возмущённо ударила его по плечу — быстро, шутливо.
— Уилл! Здесь дети!
— Я говорил очень прилично, — невозмутимо ответил он. — Ты сама всё придумала.
— Ничего я не придумывала! — прошипела она, пытаясь не рассмеяться.
Авелла посмотрела на них обоих с той серьёзностью, какой способны выдавать только трёхлетние дети:
— Мама, папа, не ругайтесь. Я тут.
Элисон провела пальцами по щеке Уилла, коротко коснулась ещё раз его губ — уже молчаливо — и направилась к лестнице.
Уилл проводил её взглядом, в котором было всё: и гордость, и желание, и тёплая, спокойная любовь.
— Она прекрасная, — произнесла Элизабет тихо, подходя к столу.
— И ваша малышка тоже, — подхватила Саманта, улыбаясь Авелле, которая снова устроилась у отца на руках.
— Мой, — важно повторила девочка, обняв Уилла за шею.
И он даже не спорил.
В бостонском доме Саманты было шумно и светло, но стоило взглянуть на то, как Уилл держит на руках свою трёхлетнюю дочь, — и сразу становилось ясно: для него весь мир сейчас умещался в этой маленькой головке, уткнувшейся ему в плечо. Авелла перебирала его рубашку маленькими пальцами, что-то тихо бормоча себе под нос, а он слушал, будто это были самые важные слова на земле.
Но глубоко под этим спокойствием жила другая история — та, что началась три года назад.
***
Последние месяцы беременности Элисон были для Уилла временем, наполненным не ожиданием, а тревогой. Он не боялся отцовства — напротив, он ждал ребёнка так, будто этим должен был завершиться долгий, мучительный круг его жизни.
Но даже когда он радовался первому шевелению, когда внимал каждому звуку на УЗИ, когда клал руку на живот и шептал что-то ребёнку… где-то внутри всегда теплился страх. Тот самый, что родился много лет назад — в больничном коридоре, под холодным светом, когда Элисон бросила ему в лицо слова: